Я удивилась, когда утром открыла глаза и поняла, что находилась в более-менее здравом уме. Кажется, это именно тот момент, когда приходит осознание, что нужно жить дальше. Отец мертв. Томас… черт возьми, я действительно хотела оставить все так, как есть?

На смену страху пришла злость. В первую очередь на саму себя. Почему вдруг решила не бороться?

Знаю ведь почему… потому что не видела ни будущего, ни жизни. А сейчас?

Тоже не находила.

Проклятье!

Я прикрыла лицо ладонями, тихо застонала, воспроизводя в памяти вчерашние события. Это второй худший вечер в моей жизни. Первый был тот, когда машина взорвалась.

Я пыталась не думать о Лукасе… боже. Вот что казалось сумасшествием. Я не уверена, что смогла бы найти хоть пару слов, чтобы сказать их ему. В груди мешалось слишком много чувств: смятение, неловкость, радость, боль. Казалось, я выплакала все слезы, но почему-то перед глазами все равно расплывались предметы и белые стены. Именно в этот момент стало понятно, что страх никуда не ушел, только притупился. Страх, что я спятила. Страх, что все – лишь сон. Да, было страшно от каждого события. Я будто бы боялась всего: выходить из комнаты, думать, говорить. Особенно когда жизнь переворачивала все с ног на голову. Каждый раз, когда я привыкала к новой реальности, спокойствие отбирали, кидая меня в пучину неизвестных чувств, эмоций и ужасов. Каждый раз судьба окунала меня в бочку с отчаянием, из которой я не должна выплыть. И может быть, я уже в ней захлебнулась.

Телефон пискнул, оповещая о новом сообщении. Я взглянула на экран. Ни мама, ни Рамона никогда мне не писали. Но сегодня жизнь тоже решила разрушить все привычное. Они собирались приехать, чтобы обсудить похороны отца. Быстро же они. Его убили только вчера вечером, а сегодня утром его настоящая жена вместе с бывшей собирались обсуждать похороны.

С каких пор посещений кладбища стало больше, чем прогулок по торговому центру? С каких пор моя жизнь превратилась в череду смертей?

Я все еще рассматривала версию с проклятием.

Я написала Монике о том, что со мной все в порядке. После ее вчерашнего визита не хотелось больше игнорировать единственного человека, который обо мне подумал. Ладно, не единственного. Просто… просто я не верила, что нужна кому-то. А сейчас тем более.

Мама и Рамона приехали через несколько часов. К этому времени я уже была собрана: еще одно черное платье до колен без рукавов, завязанные в низкий хвост волосы и синяки под глазами, которые стали сопровождать каждый мой день.

Признаться, иногда я задумывалась, как до сих пор у меня получалось просыпаться по утрам, переставлять ноги и куда-то идти. Пусть даже это «куда-то» – кухня. Я не знала, как переживала все это. Не знала, как переживу. Переживу ли?

Я вышла из комнаты, заметив в другом конце коридора бледную тень. София. Теперь она выглядела так, как должна выглядеть скорбящая мать. Кажется, за одну ночь она похудела на килограмм пять, кожа побледнела, украсившись глубокими морщинами, а взгляд стал таким тяжелым и пустым, что стало страшно смотреть. Наверное, и хорошо, что Лаура и Лиззи уехали. Не знаю, как Адам и Лукас будут выкручиваться из этой ситуации.

Я спустилась вниз, в гостиную. Рамона и мама уже сидели на диване, чинно сложив руки на коленях. Как две статуи. Стало смешно. У мамы будто появился второй ребенок. И куда смотрел отец, когда выбирал ее? Она ведь старше меня всего на пять лет. Рамоне в феврале исполнилось двадцать восемь. А моему отцу в сентябре было бы сорок девять.

Почему мама теперь таскалась с Рамоной повсюду? Неужели нашла себе компанию, которая не придумывала за спиной обидные прозвища? Я почти задала этот вопрос им, но не успела. Мама подскочила на ноги, как только увидела меня. Рамона отвела взгляд.

– Девочка моя, – прошептала мама сквозь слезы, обнимая меня за плечи. Я похлопала ее по спине, будто мы и не были знакомы раньше, будто моя боль всего лишь игра.

– Что вы хотели? – я вопросительно выгнула бровь, кивнула прислуге. – Принесите ромашковый чай.

– А ты изменилась, – буркнула Рамона, остановив взгляд на мне, а я рассматривала их обеих в ответ: и мама, и Рамона в строгих черных платьях, и у той, и у другой блестели глаза от слез, а темные волосы оказались заколоты на затылке. Игра или они действительно оплакивали смерть отца?

Я ничего ей не ответила. Разве может остаться неизменным человек, которому пришлось пережить настоящее дерьмо, которое и не собиралось заканчиваться?

– Не рано начали обсуждать похороны? – хмыкнула я. Вряд ли его убийство оставят без расследования. Понятно, что дело замнут, но общественности необходимо знать хоть что-то. Именно так работали газеты. Надеюсь, мое имя не будет мелькать на желтых полосах.

– Ты единственная наследница, Лола, – проговорила мама, театрально промокнув глаза платком и усевшись обратно на диван. Я сложила руки на груди, покачала головой.

– И вы пришли попросить пожить в моем доме? Или мне кинуть вам купюру, как кость собакам, и наблюдать, как вы за нее деретесь? Чего вы от меня хотите? Разве не удалось выгодно меня продать, мама? Отец ничего не дал тебе в награду за содействие в его идиотском плане? – я усмехнулась, наслаждаясь их растерянностью. Теперь я была уверена, что карма существует. Я была этой кармой. Кажется, жестокость заражала. Иначе откуда бы во мне взялась вся эта ненависть, в которой я хотела их утопить?

Мама вскочила, подцепив клатч с колен, зло взглянула на меня, почти как в детстве, когда пыталась взять ситуацию под контроль. Я не отреагировала.

– Тогда ты и займешься похоронами! – выплюнула она, а затем направилась к выходу, звонко стуча каблуками. Это не вызывало ничего, кроме смеха.

– Лола, – позвала Рамона. Она была такой тихой, что я даже забыла о том, что девушка тоже здесь находилась. – Знаю, что просить неправильно, но мне больше некуда пойти, негде жить, – Рамона сжала ладони в кулаки, будто все, что она говорила, шло вразрез с ее мыслями. Мне стало ее даже жаль.

– Оставайся в его доме, – припечатала я, зная, что никогда туда не вернусь. Этот дом уже не мой. Я еще помнила ее слова, отдаленно похожие на поддержку. Подругами мы никогда не станем, пусть она молча сидит в белых стенах.

Рамона округлила глаза, разглядывая меня с немым вопросом в глазах, а я не посчитала нужным отвечать, поднялась на ноги, даже не попробовав принесенный ромашковый чай.

– Дверь найдешь сама, – оповестила я, направляясь из гостиной, и едва не упала, заметив в проеме Лукаса. Сердце кольнуло, дыхание остановилось, словно кислород в мире кончился.

Он выглядел таким уставшим, будто не спал все то время, что играл в мертвеца. Хотелось обнять его, потрогать, но я лишь поджала губы и прошла мимо.

Лукас не может быть жив.

Не может.

Но он, черт побери, выжил! Мой муж не умер в той машине. Он притворялся. После всего, в чем я призналась ему, он позволил мне поверить в то, что он мертв, бросил меня. И да, я вела себя как чертова идиотка. Снова не нашла в себе сил хотя бы удостовериться в том, что Лукас – не бред моего уставшего сознания. Я была слишком слабой, чтобы предпринимать хоть что-то. Я могла только притворяться тупой стервой, как делала это с мамой или Рамоной, но, признаться, для меня они уже давно были чужими. А Лукас… я не знала. Мужем, который ожил? Мужем, которого я потеряла, а теперь вновь обрела?

Я убежала от него, как от привидения среди ночи, а за углом врезалась в Адама.

Вот кто по-настоящему жив.

Я вцепилась в его предплечья, пытаясь удержаться на ногах. Адам придержал меня за талию.

– Слышал, ты оставила дом мачехе, – ехидно спросил он, оглядывая мое лицо, пытаясь найти там признаки сумасшествия или чего-то в этом духе. – Щедрый подарок, – хмыкнул парень.

– Я бы все равно не вернулась туда. Там произошло слишком много неправильного, – мои глаза поймали взволнованный взгляд Адама, подметили легкую щетину и тени под глазами. Привычный свитер был помят.

Наверное, они оба не спали всю ночь.

– А здесь не много?

Очень много. Так много, что я удивлялась, как мы еще были живы. Жестокостью здесь пропитался каждый уголок, эта тьма исходила отовсюду, проникала под кожу, вызывая противные мурашки и мороз по телу.

– Достаточно для того, чтобы сойти с ума.

– Все еще думаешь, что спятила?

– Нет, но… – я потупила взгляд, не зная, что собиралась сказать. Что не понимала, как относиться к его брату? Что не понимала, как общаться со своим мужем? И что в груди нестерпимо жгло от обиды и горечи одновременно?

Позади послышались шаги, я почти отпрыгнула от Адама.

– Почему вы просто не поговорите? – спросил парень, удержав меня за локоть, когда заметил, что я собиралась уйти.

– Ты не наш семейный психолог, Адам!

– Он убил брата ради тебя, – он прищурился, не позволяя мне выдернуть руку.

– Он убил брата, чтобы сохранить честь семьи, – прошипела я, подавшись вперед. Адам благоразумно отодвинулся и отпустил меня.

– Нет, Лола, – возразил он. – Чтобы сохранить честь семьи, он убил бы тебя, а он хотел спасти.

А нужно ли было мне это спасение?

Если бы я и нашла в себе смелость заговорить с Лукасом, то пришлось бы объяснять поцелуй с Адамом и мою симпатию к нему.

Чертова стерва. Мой муж только что вернулся из мертвых, а я думала о том, как оправдать себя. Идиотка! Самая настоящая идиотка.

Я обогнула Адама и почти бегом направилась вверх по лестнице. По старой памяти открыла не ту дверь, оказываясь один на один с тишиной и красным пятном на полу. Память услужливо подкидывала все, что произошло вчера.

Он убил брата из-за меня.

Черт возьми, это звучало просто ужасно, и на самом деле было таким.

Хотя сейчас казалось, что лучше бы я все-таки умерла вчера.

Я вылетела из этой спальни, сдерживая тошноту. Воспоминания наслаивались друг на друга. Я помнила, как на лицо брызнула кровь, как Томас завалился на бок, придавив меня, как потом он упал на пол с глухим стуком, как в комнате появился Адам и как Лукас смотрел на меня всю в крови и дрожащую, как антилопа, которая осознавала свой конец перед хищником.

Комната встретила звенящей тишиной. Такой, от которой обычно сходили с ума, но я справилась и без нее. Мой рассудок и так нельзя было назвать здоровым.

Голова болела так сильно, будто по ней постоянно ударяли молотком. Сердце стучало в висках, создавая свою собственную мелодию. Дыхание останавливалось где-то на уровне вдоха, словно я пыталась задушить саму себя.

Я плакала так, когда его не стало. Оплакивала, скорбела. А сейчас делала все то же самое, но по живому человеку. Лукас был жив, он вернулся домой, а я рыдала так, будто это самое настоящее горе.

Черт возьми, наверняка он сидел где-то в соседней комнате. И, как порядочная жена, я должна кинуться к нему на шею, целовать, обнимать и радоваться тому, что он жив, а я почему-то вернулась в комнату, просто прошла мимо, сделав вид, что не заметила его. Хотелось подойти к зеркалу и задать отражению вопрос. Почему? Почему я не могла упасть в его объятия? Почему не могла поцеловать? Почему не могла ничего из этого, если так сильно хотела?