Две недели без Лукаса.

Я все так же пропускала сообщения Моники, игнорировала звонки матери и Рамоны и почти не выходила из комнаты.

Адам же взвалил на себя ответственность за клан, пока Томас был занят тем, что напивался до беспамятства. Лаура и Элизабет еще не уехали, а София все так же мало напоминала скорбящую мать, хотя, конечно, никто не знал, что происходило за закрытой дверью ее комнаты.

Я почти свыклась с тем, что вторая половина кровати пустовала. Почти свыклась с тем, что скоро опустеет и остальная часть комнаты, вместе с его вещами и чертовым шампунем, от которого портились волосы, но почему-то я так и не смогла перестать использовать его.

Газеты все еще говорили о Лукасе. Они все писали о том, как им жаль, как им больно, как тяжело. Но что они знали? Ничего. Как не знали и Лукаса.

И почти к каждому заголовку о взрыве прилагались снимки. Чаще всего наши совместные фото с приемов, с открытия магазина. Каждый заканчивал статью одним вопросом – «как справляется молодая вдова?». И тысячи комментариев о том, как им жаль меня.

Мне и самой себя было жаль.

Дыра в груди становилась больше, разверзлась до таких масштабов, что давила на легкие, заставляя задыхаться. Она не уменьшалась, время не притупляло боль, стачивало острые края, закрашивало когда-то жизнь в цветах серостью.

Серым было все – от костюма Адама до стен комнаты. Когда-то чистый белый цвет потемнел на несколько тонов. Даже мое лицо стало серым.

Сколько человеку нужно времени, чтобы пережить утрату? Сколько нужно времени, чтобы прийти в себя? И сколько нужно времени, чтобы стать прежним? Хотела ли я жить так, как раньше?

Да.

Только если Лукас тоже будет в этой жизни.

Я все еще не вылезала из теплого кокона одеяла. За окном вовсю цвело лето, окутывая жарой и жгучим солнцем, а я не выходила из дома. Да и что говорить, даже из комнаты. Кажется, мой организм уже перестроился на питание один раз в сутки – ночью, когда все уже спали. И то мой ужин заключался в том, что легко было взять и съесть сразу. Я не готовила, даже не умела это делать. И не собиралась учиться.

Я взяла телефон, проверяя несколько пропущенных от Моники, сотню сообщений от нее и еще столько же от Рамоны, будто мы были подружками, которые общаются без остановки и без сообщений вроде «привет, как дела?». Я проигнорировала их, залезла в новостную ленту, читая громкие заголовки, в которых сейчас реже встречала свое имя.

Этот день ничем не должен был отличаться от других таких же дней после взрыва, но почему-то в дверь постучали. Я вздрогнула, едва не выронив телефон.

Я быстро пригладила волосы, натянула одеяло до груди, почти скрываясь под ним.

Дверь открылась, в проеме показался Адам, воровато оглядываясь по сторонам. Взгляд голубых глаз нашел меня.

– Хорошо, что ты здесь, – и, как и всегда, ни одной эмоции на лице, кроме вежливой улыбки. Иногда мне казалось, что если бы Адам притворялся, то он был бы самым хорошим актером в этом доме.

– Чем заслужила твой визит? – я вопросительно вскинула брови, сложила руки на коленях.

– Тебе не нужно заслуживать мои визиты, – он на секунду смутился, мне даже стало неловко, но это чувство пропало через несколько секунд. – Если так хотелось меня увидеть, то ты знаешь, где находится кабинет, кухня и даже моя спальня, – добавил Адам, заставляя отвести взгляд. И что, я опять бы пришла к нему, неся в себе непомерную скорбь? Что бы я сказала? Лила бы слезы о его мертвом брате? Поцеловала бы в попытке избавиться от пустоты в груди?

Захотелось рассмеяться над самой собой.

– Что ты хотел?

– К тебе кое-кто приехал, – он отошел в сторону, а из-за его спины вышла… Моника.

Я удивленно распахнула глаза, а затем накрылась одеялом с головой, будто это могло унести меня от реальности.

– Правильно делаешь, что прячешься, ты ужасно выглядишь! – воскликнула Моника, по-хозяйски заходя в комнату и плюхаясь на кровать.

– Теперь понятно, почему она не нравилась Лукасу, – удивленно воскликнул Адам. В груди что-то кольнуло, выпрашивая слезы и порцию жалости к себе. Вся его одежда все еще пахла им, и я не могла стянуть с себя чертову футболку, которую уже успела заляпать кофе. Почему они могли так спокойно говорить о нем, а я нет?

– И где он сейчас? – в тон ему отозвалась Моника, я стянула одеяло с лица.

– Не нужно говорить о нем так, – прошептала я, рассматривая отросший черный маникюр. Адам помялся у входа, покачал головой.

– Развлекайтесь, – в итоге кинул парень и закрыл за собой дверь. С его уходом стало еще тоскливее. Будто только Адам во всем этом огромном и страшном мире мог меня понять, мог успокоить и подарить надежду на будущее. А было ли у меня это будущее? В качестве кого?

Я глянула на Монику.

– Зачем ты пришла?

– Затем, что ты в край обнаглела, подруга, – всплеснула руками она, повернулась ко мне, позволяя заметить, что в ее глазах блестели слезы. Пожалуй, стало стыдно. Вот перед кем мне стало стыдно. Перед девушкой, которая не жалела себя, работала и пыталась заново построить свою жизнь. Хоть она и была буквально разрушена до основания, самого фундамента. Она даже не общалась ни с кем из своей семьи, они просто отвернулись. – Ты представляешь, как я переживала, Лола? – тихо спросила Моника. Я закусила губу, чтобы не расплакаться. – Боялась, что ты погибла вместе с ним, а потом ты не отвечала на сообщения и звонки. Все это время я не знала, как ты переживаешь эту потерю. Почему, почему ты не ответила?

– А что бы я сказала, Мон? – шепотом выдавила я. Не хотелось жить. Ни капли этого желания не было ни в сердце, ни в голове. Я казалась себе настолько отвратительной, что лучше бы там умерла я.

Я прикрыла глаза, одна слеза все же сорвалась с ресниц, очертив щеку.

– Все нормально, – соврала я, но так и не открыла глаза. В том, что плохо, сложно признаваться даже себе, сложно говорить о своих эмоциях, о чувствах, будто звуки могли облечь их в осязаемые образы, оживить.

– По тебе заметно, – хмыкнула девушка и, больше ничего не сказав, обняла меня. – Тебе нужно выбраться из комнаты. Пусть я и не теряла мужа, но знаю, что такое разбитая жизнь.

– Не думаю, что хочу этого.

– Тебе точно нужно потанцевать, – Моника с усердием закивала, вызывая своим непосредственным видом улыбку. Я покачала головой. Лукас был против моих танцев в клубе. И если раньше я плюнула бы на его слова и пошла танцевать, то сейчас было странно. Мне вернули почти полную свободу, а я не хотела пользоваться возможностью, будто желала снова оказаться в клетке из золота и хрусталя. В студию, которую он подарил мне, я бы не вернулась и с дулом у виска. Ей было обречено стать памятником.

– Лучше иди ты, – мягкая улыбка скользнула на мои губы. – Я посижу дома.

– Нет уж, Лола, я дала тебе две недели, не трогала тебя, не давила…

– Правда? То есть двести сорок пять сообщений для тебя это «не давила и не трогала»? – перебила я со смешком, сложив руки на груди.

– Ну я же приехала сюда только сейчас, – она пожала плечами, вцепилась в край одеяла и потянула на себя. – Господи, Лола, ты выглядишь ужасно.

– Ты сказала это уже дважды.

– Потому что ты трижды выглядишь так, словно ночевала на помойке, – девушка демонстративно сморщила нос. – Тебя ждет душ, возражения не принимаются, а потом мы идем танцевать. И пока ты не начала говорить о своем муже, его брат сказал, что только за то, что ты выйдешь из комнаты, а уж какими способами – не так важно.

Я молча хлопнула ресницами, нахмурилась, но все же сползла с кровати, направившись в сторону ванной комнаты.

Моника была права. Я не могла игнорировать базовые потребности. Правда, до безумия сильно хотелось именно этого.

И вот снова я, Моника и пустая комната. Не хватало только ненависти на весь мир и ожидания свадьбы. Желание умереть было на месте, как и вселенская тоска в груди. Такая, что хотелось заделать эту язву цементом, залить бетоном, чтобы больше никогда не ощущать, но почему-то ничего из этого с чувствами сделать нельзя. Почему-то все советовали проживать их.

Моника нашла подходящее платье в шкафу, протянула его мне, с каким-то тотальным контролем наблюдая, как я собиралась, сделала мне прическу и легкий макияж, а потом почти силком вытащила из комнаты.

К моему великому сожалению, мы почти врезались в Томаса в коридоре.

Я поджала губы, когда заметила его липкий взгляд, проходящийся по мне с головы до ног.

– Решила вернуться туда, где тебе и место? – язвительно хмыкнул он, отпивая виски из прозрачного стакана. Моника нахмурилась, собираясь что-то сказать. Я сжала ее ладонь, останавливая. Томас был слишком непредсказуем, ни я, ни Адам и Лукас не знали, что он может выкинуть в следующую секунду. Будет это пуля в лоб или благословение – не угадаешь. Иногда казалось, что даже Бог или Вселенная, или кто там всем управлял, тоже потерял контроль над Томасом. Он больше походил на бойцовскую собаку, которую выдрессировали для боев, не научив при этом команде «нельзя».

– Спасибо, что беспокоишься за меня, Томас, – кивнула я и потянула Монику к лестнице.

– Платье стоило бы надеть покороче, раз уж зарабатываешь тем, что раздвигаешь ноги, – донеслось мне вдогонку. Я ничего не ответила, молча продолжила спускаться вниз, буквально таща за собой подругу, которая пыталась вырваться. Она бы точно сказала ему пару ласковых, но Томас – последний человек, с которым мне бы хотелось спорить и что-то доказывать. Инстинкт самосохранения подсказывал, что лучше его не трогать. И, как оказалось позже, моя интуиция была права.

– Почему ты позволяешь ему так обращаться с собой? – возмутилась девушка, когда мы вышли на улицу. Я выпустила ее руку из хватки, забралась в машину.

– Так надо, Моника, – я не собиралась признаваться в том, что он наводил на меня такой страх, что пальцы холодели, а дыхание замирало. Я не собиралась говорить, что потеряла контроль над самой собой. Даже себе.

Моника ничего не ответила, сжала небольшую сумочку на коленях и уставилась в окно.

До самого клуба мы ехали молча, будто пытались насладиться тишиной перед тем, как обилие звуков обрушится на голову.

В клубе тоже ничего не изменилось: все та же музыка, яркий свет, разбавленный неоном, бар, за которым всегда собиралась толпа, и куча пьяных людей, пытающихся заглушить жизненную пустоту и провалы «отдыхом». Сегодня я собиралась присоединиться к ним. Не внизу, на сцене. Там, где на меня будут обращены все их взгляды.

Мы скользнули в помещение для сотрудников, переоделись, я взглянула в зеркало.

Было странно видеть себя в серебристом платье. Снова. В прошлый раз, когда я надевала его, Лукас назвал меня своей женой, а до этого сотню раз наблюдал за моими танцами. Тогда он подумал, что я изменяла ему, а я всего лишь плакала. Танцевала и думала, как сильно хочу умереть, и всего через несколько минут призналась в этом и ему.

Я скучала больше, чем думала. Не знала, что могла привязаться так к кому-то. Ни Рамона, ни Моника, ни родители не вызывали тупой боли под ребрами от воспоминаний. Из-за Адама появлялась теплота, из-за Томаса страх, а из-за Лукаса желание плакать. Язва начинала кровоточить.

Я не понимала, почему мне так больно, ведь мы были по-настоящему женаты всего пару месяцев, а до этого нас связывало только сексуальное желание и ничего более. Что изменилось за несколько месяцев? Может ли человек стать другим за такой короткий срок? Почему я не могла привести себя в порядок? Почему не могла делать все то же, что делала до этого? Я усмехнулась. «Это» – подходящее определение для смерти, да?

Всего три буквы, как попытка избежать слова, из-за которого по коже бежал мороз. Всего три буквы, которые почему-то вызывали еще больше ужаса.

С ним случилось это.

Со мной случилось это в метафорическом смысле.

А со всем миром не случалось ничего.

И вроде мы всю жизнь живем с мыслью, что рано или поздно это настигнет нас, но почему-то никто и никогда не оказывается готов. Смерть всегда приходит неожиданно. Как гроза среди ясного неба. Как надежда. Как любовь.

– Не уверена, что выдержу такую нагрузку, – глухо отозвалась я, разглядывая вырез на груди.

Моника подошла ближе.

– Тебе нужно отвлечься, – учительским тоном проговорила она, погладив мои плечи. – Ты должна понять, что в мире осталось что-то неизменное, спокойное, то, что не исчезнет. Нужна опора, Лола. Каждому необходим стержень, который будет держать в жизни. А тебе он сейчас особенно сильно нужен.

Я прикрыла глаза, стараясь удержать слезы в себе, а когда снова посмотрела на Монику, скупо кивнула, соглашаясь с ней.

– Узнаю прежнюю Лолу, – улыбнулась подруга, взяв меня за руку, несильно сжала мою ладонь в жесте поддержки и открыла дверь.

Музыка ударила по голове, заглушая мысли, желания и тревогу. Я понимала, почему люди любили такие места – здесь можно забыть обо всем. Громкость мелодий, легкая вибрация и мигающий свет – они сбивали концентрацию, мешали задумываться. Наверное, Моника была права. Может быть, это отвлечет меня.

Первый раз я оказалась у пилона в восемнадцать. Совершенно случайно. Одна из школьных подруг привела меня в танцевальную студию. Просто стечение обстоятельств, которое почему-то так легко подарило мне возможность отвлечься, заняться чем-то интересным и не разрушающим изнутри. В клубах я решила танцевать уже сама, через пару лет после первого занятия. Хотелось убежать от голоса совести, чувства вины и кома в груди, возникшего после отъезда матери и издевательств в школе из-за их позорного развода. Все в городе узнавали меня, тыкали пальцем, считая нужным указывать, что моя мать поступила неправильно, рассказав всем об отце и его похождениях. Почему-то никто не винил его, не винил Рамону. Зато отчаянные домохозяйки перемывали кости матери, а их тупые дети – мне.

Мелодия сменилась, я заняла место у пилона. Отточенные движения, плавные круги и легкие волны. Даже без должной разминки и после долгого перерыва получалось все. Может быть, потому что я танцевала не умом, а сердцем, выплескивала все возможные мысли, эмоции, убегала от мира, исчезала из реальности, в которой оставалось лишь тело, умело растекающееся в такт музыке.

Я думала, что это поможет мне, но… я хотела открыть глаза и увидеть недовольный взгляд Лукаса, стоящего у бара, хотела услышать «ты моя жена» и тонну прочих слов, но все из перечисленного так и останется несбыточной мечтой. И пусть я продолжала танцевать, крутясь у самого потолка, растворяясь в музыке, становилось тошно. Ненависть к себе – она как оползень, катясь по склону, забирала с собой все больше камней, под которыми собиралась похоронить радость, счастье и желание смотреться в зеркало. Кажется, меня уже давно придавили. С такой силой, что размазали внутренности по земле.

Руки ослабели, я едва не полетела вниз, но вовремя схватилась за металл, аккуратно спускаясь на сцену.

Это была отвратительная идея. Я даже не уверена, что смогу дойти в туфлях на высоких каблуках до комнатки за сценой, чтобы переодеться. Все казалось, что подверну ноги, как только опереться будет не на что. Я бы с радостью свалилась прямо на сцене, свернувшись комочком. С радостью бы затопила всех здесь своей болью, но вместо этого нашла в себе силы сделать первый шаг. Как и всегда. Как и чертов каждый раз, когда жизнь роняла вниз лицом. Хотелось бы хоть один раз остаться лежать. Я устала бороться. И в этот момент перестала. Я не обязана жить дальше. Никто и не заметит, если я перестану существовать.

Я толкнула дверь в гримерку, резкая тишина, окутавшая комнату, заставила зажмуриться. Кто-то словно выкрутил звук мыслей на полную, подключил к колонкам, и теперь они кричали так, что хотелось зажать уши руками, вот только это не помогло бы. Серебристое платье отправилось на пол, неудобные туфли туда же, а я нацепила то, что подобрала для меня Моника. Наверное, она поймет, что я ушла. У меня не было сил говорить. Не было сил подбирать слова.

Экран телефона загорелся, подсвечивая новое сообщение. Я открыла его.

Адам: «Надеюсь, ты повеселишься. Иначе я не пущу тебя на порог :)»

Смогу ли я хоть когда-нибудь веселиться?

На глаза набежали слезы, а я уже не могла их сдерживать. Крик рвался из горла, и я позволила ему ожить. Так, будто мне заклеили рот скотчем. Почти безмолвная просьба о спасении.

Я почти бегом вышла на улицу, села в машину и направилась в сторону дома, пока слезы застилали глаза и размывали вид на дорогу впереди. И даже если бы та вильнула, а я потеряла управление, слетев с обрыва или врезавшись в дерево, это бы не добавило эмоций, не притупило бы остальные. Это не изменило бы ничего. И я думала, что это так, пока телефон не зазвонил.

Рамона.

Вряд ли ей приспичило звонить мне просто так среди ночи. Слезы схлынули, но никуда не пропали.

– Да? – я ответила. На том конце не слышалось ни звука.

Если это одна из ее чертовых шуток, то я бы с радостью сейчас попросила Адама дать мне пистолет.

Но тут послышались всхлипы, сбивчивое дыхание и непонятные звуки, которые нехотя складывались в слова.

– Николаса убили, – напряженным шепотом выдала Рамона, а я так и замерла с ключом от машины в руке.

– Что?

– Нашли с пулей во лбу, – девушка зарыдала, – Лола… – простонала она, давясь слезами и задыхаясь из-за нехватки воздуха. Хотела бы я сказать, что счастлива такому повороту, но, кажется, мое сердце не до конца превратилось в лед, потому как еле ощутимо дрогнуло. Все же он был моим отцом.

Может быть, я проклята? Может быть, всех, кто меня окружает, пометила смерть?

– Когда?

– Несколько часов назад, – выдала Рамона. – Я не знаю, что мне делать, – и снова всхлипы, которые душили уже и меня. Если бы я знала, что делать, то, вероятно, жила бы сейчас совсем по-другому.

Я тяжело сглотнула, пытаясь избавиться от кома в горле.

– Позвони моей матери, – строго отозвалась я и сбросила вызов.

Пустота в груди стала моим вечным спутником. Она кружила вокруг, ища подходящий момент, чтобы напасть, утащить в свои сети, стать больше. Я никогда не думала, что она разрастется настолько сильно. Пусть отец и был самым настоящим ублюдком, но из-за него я вообще появилась на свет. Взгляд приковался к одной точке, я почти не моргала. Все никак не могла осознать, что происходящее – моя жизнь, а не дешевый индийский сериал. Пусть режиссер моей судьбы удавится по собственному желанию, потому что я не понимала, за что расплачивалась. В прошлом не за что, а за будущее… каким оно должно быть, чтобы сейчас переживать это? Проверка на выносливость и силу воли? Так я уже сломалась. Не существовало во мне ни единой целой части – все они покрылись трещинами, черной плесенью и поросли колючим кустарником.

Я с трудом нашла в себе силы выбраться из машины, подняться по ступенькам в дом и добрести до кабинета Адама. Почему-то думалось, что он единственный, кто еще не сошел с ума в этом мире. Вот о чем говорила Моника. Адам был стержнем, который мне необходим, – спокойным, тихим и сильным.

Я ворвалась в кабинет. Парень удивленно поднял взгляд поверх очков, а потом мне показалось, что мир рухнул, фундамент разрушился окончательно, повалив за собой и стены. Голова закружилась, в глазах потемнело, а ноги подкосились. Я просто осела вниз, как кукла, у которой не предусмотрели скелет.

Я пришла в себя в комнате Лукаса, нашей спальне. Потолок перед глазами кружился, воздух казался тяжелым и спертым, давил на грудь, а сознание казалось таким мутным, будто я блуждала в тумане, откуда не находилось выхода.

Рядом явно кто-то лежал, голова была такой тяжелой, что я еле повернулась, чтобы рассмотреть.

Я боялась увидеть призрака.

– Как себя чувствуешь? – тихо спросил знакомый голос. В нем легко угадался Адам. Я облегченно выдохнула.

– Нормально, – буркнула я шепотом, прикрыла глаза, вспоминая все, что произошло за вечер. Клуб, звонок Рамоны и новости об убийстве отца.

Доигрался в мафию. Вошел в игру на выживание и проиграл.

Чертов придурок. Тут ведь нет этих дурацких правил, масок и карт, указывающих, кто ты. Тут все по-настоящему.

– Отец мертв, – выдала я, натянув одеяло до подбородка. Матрас прогнулся, когда парень переместился ближе ко мне, нависнув сверху.

– Мне жаль, Лола.

– Иногда кажется, что я проклята, – зачем-то призналась я. Казалось, что он поймет, не рассмеется и не скажет, что я сошла с ума.

– Это совпадение.

– Интересно, мой отец умер от рук того же человека, что и мой муж? – задумчиво проговорила я, игнорируя Адама и его слова. Это не совпадение, а чей-то расчет и план. Я не верила в такие случайности. Случайно можно разбить стакан, но не убить двух людей, которые мешались под ногами.

Я продолжала молчать, пока Адам вглядывался в мое лицо, пытаясь прочесть эмоции или узнать, о чем я думала. Вот только сейчас в голове копошилось очень мало мыслей. Их забрала в себя пустота, как и все чувства.

Адам поднялся с кровати, подхватил пиджак и направился к выходу, так ничего и не сказав. Теперь, кроме воздуха, давила еще и тишина. Обнимала за плечи, пробиралась под кожу, заставляя сходить с ума. Теперь хаос клубной жизни казался спасением, но я не сдвинулась с места, только повернулась к окну, вглядываясь в небо, усыпанное звездами.

Если бы я была ребенком, то наверняка верила бы, что Лукас стал одной из этих мерцающих точек вдалеке, что он видит меня. Что ветер, путающийся в волосах – его касания, обжигающие лучи солнца – поцелуи, а поющие птицы – признания. И что отец тоже откуда-то наблюдает за мной, впервые за все время думая, что я не ничтожество. Но я уже давно не ребенок, уже давно не верю в чудо. Я уже давно жду только одного гостя – старуху с косой. Но мои мечты никогда не сбывались, потому что дверь открыла не смерть, а темная фигура, от которой веяло болью, ужасами и страданиями. Хотя, быть может, его и прислала сама смерть.

Я заметила быстрое приближение слишком поздно, цепкие ладони уже схватили запястья, приковав их над моей головой.

Ужас заколосился в груди, подобно тому, как растущая пшеница танцевала под штормовым ветром. Сердце заколотилось в ушах, будто забивая гвоздями и досками вход в него. Дыхание замерло, кажется, желая умертвить.

Я распахнула глаза, замечая Томаса, нависшего надо мной.

– То есть Адам может согревать твою постель, а я нет? – прорычал он, наклонившись к моей шее. Я дернулась, пытаясь вырваться, но сделала только хуже. Томас перехватил мои запястья одной рукой, перекинул ногу через меня, устраиваясь сверху. Его ледяная ладонь заскользила вниз, очертила грудь, а я не могла сбросить его прикосновения, избавиться от них. И я закричала, замотав головой из стороны в сторону, пытаясь сбросить его с себя.

– Лучше молчи, панельная девка, – голос, полный гнева, а за ним звонкая пощечина. По губам потекло что-то теплое, во рту появился металлический привкус, а мой взгляд застыл в потолке.

В носу застрял запах алкоголя и сигарет, он явно был не просто пьян. Снова набухался, а теперь пришел, чтобы что?.. Согреть мою постель? Изнасиловать меня?

Знал бы он, как мне все равно, сразу бы потерял интерес.

Томас расстегнул ремень на своих брюках, стянул бретельки с моих плеч вниз, бесстыдно задрал подол платья.

Может быть, сегодня я умру? Может быть, желание все же исполнится?

Я чувствовала его руки повсюду, а своими не могла даже пошевелить, они затекли, кажется, даже перестали чувствоваться. Пустота накрыла с головой, унося в непонятные мысли.

За что?

Я хотела прокричать этот вопрос на самой высокой горе в мире, обращая его к Богу, судьбе или Вселенной.

Почему это все происходило со мной? Почему моя жизнь складывалась именно так?

Что я такого сделала?

Если дети расплачивались за грехи родителей, то где мои успели так сильно накосячить? Что сделали? Мне бы хотелось знать, за что я терпела липкие прикосновения, противный шепот, за что я потеряла мужа таким ужасным образом?

Я надеялась, что Томас убьет меня, как закончит. Я бы никогда не смогла убить саму себя. Не хватило бы сил, и я возносила молитвы, чтобы он сделал это. Снова дурацкое «это», будто смерть бы поклонилась за такое обращение.

На небе все так же мерцали звезды, где-то в городе все так же кипела жизнь, а я ждала неизбежного, пока Томас, сидя на мне, возился со своей одеждой. Он стянул с себя рубашку, перехватив мои запястья другой рукой. Я осмелилась взглянуть на него.

Монстр в истинном своем обличье. Не хватало только рогов, копыт и хвоста с острым концом. Томас выглядел безумным. В каждом движении – резкость. В каждом взгляде – наслаждение от боли других. В каждом вдохе – жажда крови.

В какой-то момент мне захотелось рассмеяться над самой собой из прошлого. Я ведь действительно считала настоящим чудовищем Лукаса. Но, каким бы он ни был, он бы не причинил мне вреда. Он был моей защитой, опорой, что помогала держаться в мире. Тогда как его брата будто породил сам дьявол. Для Томаса Санчеса не существовало ничего святого.

Он наклонился ко мне, намереваясь перейти черту. Я посмотрела на звезды. Уж лучше видеть бескрайнее небо, чем его. Но Томас не успел ничего сделать. Раздался оглушительный звук. Выстрел. Кровь брызнула на мое лицо, залила руки и серебристое платье. Томас завалился набок. Я пыталась понять, что произошло, еще больший ужас поднимался в груди, мешая дышать. Казалось, я снова упаду в обморок.