Но оно того не стоило.

Мы провели ночь в тюрьме. Камеры здесь со всех сторон обложены камнями мэнджи, поднятыми со дна океана, а дверь представляет собой одну-единственную доску с маленьким зарешеченным оконцем, чтобы охранники могли наблюдать за заключенными. По периметру рощи расположены четыре камеры, по одной в нижней части каждой сторожевой башни, сырые от морской воды, плещущей о каменные стены. Здесь холодно, шумно и сыро.

Капитан Рен не пожалел времени, чтобы лично препроводить нас в камеры – сначала Кея, потом меня. Он в ярости от неповиновения сына, но еще больше злится из-за того, что это связано со мной.

Всегда находится пара, которую ловят на нарушении Правил, но обычно их отправляют работать на кухню или убирать навоз из стойл. Правда, они не делают это на глазах у капитана, независимо от того, приходится он отцом кому-то из этой пары или нет.

Несмотря на бессонную ночь, которую я провела в камере, дрожа от холода и сырости, настоящее наказание начинается на следующее утро, когда я оказываюсь в центре внимания всего города. Меня везде преследуют перешептывания и пристальные взгляды. Во время тренировки насмешки и колкости прекращаются, но их заменяют холодное отчуждение и враждебное зырканье. Да не допустят боги, чтобы драгоценный и всеми обожаемый сын капитана выбрал себе в жены жалкую сироту-оборванку.

Мессер ставит свой завтрак на стол напротив моего и садится.

– Если тебе хотелось узнать, какое место я использую для свиданий под луной, ты могла просто спросить.

Аврора закатывает глаза.

– Все знают о твоем тайном месте за кожевенной мастерской.

Мессера до сих пор не застукали только по одной причине – все обходят кожевенную мастерскую стороной, боясь ее, как чумы. Похоже, исходящее из нее зловоние мочи въедается во всякого, кто оказывается рядом, и потом от него почти невозможно избавиться.

– Это все-таки лучше, чем ночевать в тюремной камере. – Мессер засовывает в рот горку яичницы и ухмыляется. – К тому же никто из моих девушек не жалуется.

– Это заставляет задуматься о том, какие девушки тебе нравятся, – замечает Кей, усевшись рядом со мной. – Доброе утро.

Я улыбаюсь, глядя на его неопрятный вид.

– А оно доброе?

– Это последнее утро, когда мне приходится чистить стойла от навоза, так что определенно.

Это дополнительное наказание, которое Рен назначил сыну. Он знал истинную причину, по которой Кей публично объявил о намерении жениться на мне: так будет сложнее пойти на попятный, поскольку теперь об этом узнали все. И Рену нужно было напомнить Кею, какое место тот занимает на самом деле – в полном подчинении у отца.

Кей окидывает взглядом возвышение для трапез, проверяя, не смотрят ли на нас гвардейцы, дежурящие во время завтрака, после чего сжимает под столом мое колено. Они должны следить за тем, чтобы никто не пытался воровать еду или нарушать порядок, но сейчас, после нашего прегрешения, их внимание сосредоточено на Кее и мне – несомненно, по приказу капитана Рена.

– Как твоя рука?

Я поднимаю руку, чтобы продемонстрировать.

– Все почти зажило благодаря мази, которую ты прислал в мою комнату.

– За нее тебе надо благодарить Мессера, – говорит Кей. – Это он предложил заплатить за нее.

Для меня это новость, но Мессер только небрежно пожимает плечами.

– Мне было неловко, ведь я так легко тебя победил.

Я морщусь.

– Надо же, какая скромность.

Кей наклоняется к нам, поглядывая на гвардейцев, патрулирующих периметр возвышения для трапез, и тихо произносит:

– Минувшей ночью пропали двое.

Я холодею от ужаса.

– Кто? – спрашивает Аврора.

– Драго и его сын, – отвечает Кей.

Мессер ругается и резко отодвигает тарелку.

– Это уже третье судно, пропавшее с начала года.

Кей кивает.

– Отец поговаривает о том, чтобы отменить плавания за рыбой.

– На какое время? – спрашиваю я.

По его глазам видно, что на этот вопрос еще нет однозначного ответа.

Мы без энтузиазма ковыряемся в еде, аппетит пропал после тревожной новости. Нет ничего необычного в том, что пропадает одно или два рыболовецких судна в год, но за последние несколько лет эти потери возросли в десять раз. Мы чтим наших рыбаков. Их труд и без того достаточно опасен.

Такие массовые исчезновения могут означать только одно.

Какая-то сила забирает наших людей.

После завтрака Мессер приглашает нас поиграть в покер на Главном мосту, но мы отказываемся. Он говорит, что в таком случае встретится со знакомой девушкой – чтобы заполнить пустоту, образовавшуюся, по его словам, из-за скучных друзей. Кей говорит, что навестит меня позже – это означает, что мы встретимся на моей крыше после окончания его смены патрулирования в составе гвардии. Что касается Авроры, то она не сообщает нам о своих планах вообще ничего.

* * *

Я беру фонарь и альбом для рисования и забираюсь на свою крышу. Я пытаюсь вернуться к обычному распорядку дня и снова находить радость в простых занятиях, за которыми коротала время до посещения Рынка. Раньше меня устраивали мои рисунки древесным углем. Поскольку мне не с чем было сравнивать, я гордилась теми или иными набросками. Но после того как я увидела изображения на посуде, которую продавали на Рынке, мне стало очевидно, чего не хватает моим рисункам – цветов и красок, которые бы добавили глубину и объем там, где они больше всего нужны.

Даже самый насыщенный черный цвет не может передать всю темноту радужек глаз того воина. Я рисовала их снова и снова, столько раз, что уже начинаю думать, что они являются плодом моего воображения, а не реальным воспоминанием. Я перелистываю альбом, чтобы просмотреть предыдущие наброски и сравнить их. Все они остались незаконченными и так же разочаровывают меня, как и первый.

Вдруг раздается тяжелый низкий звук, от которого у меня перехватывает дыхание. Я никогда прежде его не слышала, но сразу понимаю, что это.

Это сигнальный рожок на сторожевой башне, а значит – кто-то приближается.

Я гашу фонарь, засовываю альбом в вещмешок и забираюсь в комнату через окно. Хватаю кинжал с черным клинком, затыкаю его за пояс и по пути к двери надеваю ботинки. Люди уже высыпали из домов на пешеходные дорожки и испуганно глядят на северную сторожевую башню… ту, что обращена в сторону Кенты.

Я бегу.

Уже почти стемнело, фонари освещают мосты и пешеходные дорожки. Я нахожусь на противоположной от северной башни стороне рощи. Мне понадобится час, чтобы добраться туда, и еще чуть меньше часа, чтобы спуститься на нижний уровень города.

Разве что…

Я прикидываю расстояние между моим мостом и мостом, расположенным перпендикулярно под ним. Это возможно. Наверное…

Мне надо прыгнуть либо на этот мост, либо в воду, от которой меня отделяют пятнадцать ярусов. И то и другое одинаково устрашает. Я перелезаю через ограду моста и опускаюсь, пока не повисаю на руках на его краю. Взглянув вниз в последний раз, я зажмуриваюсь и отпускаю руки. От удара о нижний мост клацают зубы, но в остальном я в порядке. Я повторяю этот трюк несколько раз, пока наконец не приземляюсь на Главном мосту и не пускаюсь бежать по нему. Другие гвардейцы бегут в том же направлении. Жители жмутся к краям мостов, чтобы не мешать нам, и следуют правилам, установленным на этот случай, – спрятаться и не высовываться. В воздухе витает паника, и люди спешат как можно быстрее разойтись по домам.

Когда я добираюсь до подножия северной сторожевой башни, то вижу, что дежурные гвардейцы выстроились вдоль моста и внизу, на причале, а за камерой тюрьмы собираются другие гвардейцы, которые сейчас не на дежурстве. Я вижу Кея, стоящего вместе с отцом и Дюпре, они смотрят на океан.

Я протискиваюсь сквозь шеренгу гвардейцев, но меня окликает их командир:

– Стажерам вход воспрещен.

– Мне нужно поговорить с командиром Кеем.

Он указывает куда-то поверх моей головы.

– Отправляйся домой, пока я не донес, что ты путаешься под ногами.

Я не обращаю на него внимания и зову Кея. Он резко поворачивается ко мне, его отец тоже смотрит в мою сторону. Капитан что-то говорит сыну и кивает мне, прежде чем вновь устремить взгляд на океан.

Кей отводит меня в сторону.

– Бринн, тебе нельзя здесь находиться.

– Что стряслось?

Его взгляд быстро перемещается на ближайшего гвардейца, чтобы удостовериться, что тот нас не слышит.

– На горизонте виден корабль Кенты.

– Что?

– Похоже, они послали шлюпку. Сейчас нам остается только ждать, когда она прибудет.

– Они не предупреждали об этом заранее?

Он качает головой.

– Возвращайся к себе и жди.

– Я могу посмотреть с арены? Я не буду мешать.

Вздохнув, он окидывает взглядом гвардейцев и прикидывает высоту загонов. Я вижу, что он колеблется, и для верности добавляю:

– Пожалуйста.

– Только не попадайся никому на глаза. – Он смягчается.

Я киваю.

– Береги себя, – говорю я, отчаянно желая прикоснуться к нему. По тому, как он, отвернувшись, сжимает руки в кулаки, я понимаю, что он хочет того же.

В загонах для скота чисто после того, как их отскребли, и я занимаю один из них с видом на причал. Я замечаю корабль Кенты прямо на горизонте, где небо сходится с водой, а вода сливается со светом заходящего солнца.

К нам приближается маленькая гребная лодка, на веслах сидит только один человек, и на таком расстоянии видно лишь, что это мужчина и что у него короткие волосы. Совсем стемнело, а он все еще не добрался до причала, но мы продолжаем ждать, не сводя глаз с океана, в котором отражаются огни, горящие в роще. Мы ждем, ждем и ждем, пока вдалеке в небо не вонзается одинокий луч света и не рассыпается снопом белых искр.

Это сигнал с корабля Кенты, что они пришли с миром.

И словно по команде, маленькая лодка медленно выплывает на освещенный участок, и у меня замирает сердце, потому что…

Нет.

Это никак не может быть он. Мне это кажется. Сейчас темно. А в темноте все мужчины выглядят одинаково.

Вот только этого мужчину ни с кем не спутаешь, ведь он высок и красив. Даже просто взглянув на его профиль, я знаю, что это он.

Пятеро гвардейцев ждут, пока он пришвартует лодку. Он бросает им конец веревки, они привязывают ее, и он поднимается по лестнице. Когда его ноги касаются причала, он покорно поднимает руки. Голос старшего гвардейца едва слышен из-за плеска волн, когда он приказывает мужчине опуститься на колени.

Я чувствую, как сердце бьется где-то в горле.

Он не мог проделать весь этот путь только ради кинжала… правда? Если его найдут у меня, я действительно буду выглядеть воровкой, в чем он меня и обвинял. Надо избавиться от кинжала. Клянусь, я чувствую, как он вибрирует на талии, будто почуяв, что его законный владелец находится совсем рядом.

И, словно услышав этот зов, воин кента резко вскидывает голову, и его взгляд встречается с моим.

Кей понимает, на ком сосредоточено внимание мужчины, даже не поднимая глаз. Важно ступая, он подходит к воину – тому самому, который прижал мою руку к скале и с тех пор не выходит у меня из головы – и встает перед ним, требуя его внимания.

Воин даже не моргает. Остальные гвардейцы замечают, куда он смотрит, и начинают поднимать головы, чтобы выяснить, что привлекло его внимание. Мое местоположение теперь раскрыто. Кей наклоняется, чтобы перекрыть ему обзор. Я вижу, что воин что-то говорит, шевеля губами и все так же глядя мне в глаза.

И ахаю, когда Кей бьет его кулаком в лицо.

Голова темноглазого воина резко мотается в сторону, и он сплевывает на причал, прежде чем наконец обращает внимание на Кея – и улыбается.

Гвардейцы поднимают воина и заковывают его в ручные и ножные кандалы. Затем ведут его к капитану, который что-то ему говорит. Что бы воин ни ответил, это явно не нравится Рену, и его лицо становится гневным и злым. Он приказывает гвардейцам отвести воина Кенты в тюрьму.

Они проходят прямо под загонами, и взгляд воина опять встречается с моим, всего на мгновение до того, как он исчезает в камере, но этот пристальный взгляд не дает мне покоя всю дорогу домой. Он не улыбался, но в его глазах, когда они встретились с моими, было что-то такое…

Они блестели, как будто он находил все это… забавным. Как будто он находил забавной меня.

Я провожу ночь в беспокойных снах об этом воине и о той скале на Рынке, а еще о полевых цветах на лугу, где трава колышется на ветру, словно зеленое море.