Это самая ужасная ванна из всех, которые я когда-либо принимала. Она не просто холодная – она ледяная. Я уверена, что вода в ней холоднее всего, что мне когда-либо доводилось ощущать прежде, и Бо буквально заставляет меня залезть в нее. Тело сводят судороги все те пять минут, которые мне удается выдержать в ней, прежде чем я наконец вылезаю, и я очень рада тому, что, когда я выхожу из ванной, на письменном столе меня ждет еда.

Бо развалилась на моей кровати, жуя виноград и листая книгу.

– Твоя утренняя прогулка вокруг дворца стала главной темой для разговоров, – сообщает она.

Я выдвигаю стул и плюхаюсь на него.

– Я о многом сожалею, но должна признаться, что сегодняшняя пробежка относится к тем вещам, которые вызывают у меня наибольшие сожаления.

– Погоди сожалеть о ней. Она произвела очень хорошее впечатление на командира батальона и его людей.

Хммм.

Сейчас все мое внимание приковано к блюду с жареной курицей и горошком. Не прибегая к помощи столовых приборов, я разрываю куриную грудку пальцами, кладу большой кусок в рот и вздыхаю от наслаждения, ощутив на языке превосходный вкус специй и приправ.

– Напомни мне расцеловать Генри, когда я увижу его в следующий раз.

Смеясь, Бо переворачивается на живот и подпирает подбородок рукой.

– Командир Аймен сказал отцу, что в бою ты проявишь себя лучше, чем большинство его людей.

Я перестаю жевать.

– Твой отец вернулся?

– Да, вернулся, – отвечает она, болтая ногами. – Сегодня во второй половине дня он созывает совет.

– И никто не знает, где он был? – спрашиваю я.

Она качает головой.

– Он проделывает подобное пару раз в год – исчезает, не сказав никому ни слова. Само собой, ходят слухи, что он проводит это время с женщинами легкого поведения в загородном доме, который находится рядом с южными пляжами, но было бы странно, если бы он уехал ради плотских утех в такое время, как сейчас.

– Такое время?..

– Твое возвращение. Возможные действия со стороны Руазона в ответ на уничтожение Темного Леса. Да еще и семейство Ирины прибыло ко двору, обеспокоенное союзом. – Она пожимает плечами, как будто для нее все это не имеет никакого значения. – И мне известно, что твоя мать уже отправила ему послание, так что она тоже будет на него давить.

Я вытираю руки о льняную салфетку.

– Я совсем забыла призвать свой кинжал.

Закрыв глаза, я представляю, что он лежит передо мной на столе. Это все равно что пробираться сквозь густые водоросли. Я концентрируюсь изо всех сил, пытаясь разобраться в цветах и формах в сознании, ухватиться за что-то осязаемое, но эти поиски оказываются сложнее, чем когда я разыскивала кинжал на дне океана.

Затем, словно кто-то открыл передо мной дверь, я вижу комнату. Она пуста, если не считать одного-единственного круглого стола, стоящего посередине. Я осторожно подхожу к нему, вижу лежащий на нем черный кинжал и останавливаюсь.

Это ловушка. Это так очевидно, что мне хочется сбежать, но ведь я обещала… Я пытаюсь действовать быстро, схватить кинжал и исчезнуть, но тут мою руку сжимает чья-то ладонь.

Раздается голос, радостный и взволнованный.

– Джо.

Я поднимаю глаза и вижу женщину, которая словно приперла меня к стенке в моем же сознании. В том, кто это, нет никаких сомнений, ибо ее лицо – это мое лицо, только более волевое. Возраст и жизнь изгладили из ее черт мягкость, заменив ее силой. Распущенные медные волосы, более светлые, чем у меня, ниспадают волнами на плечо. Она улыбается мне, и ее глаза полны слез.

– Матушка, – выдыхаю я.

Затем я снова оказываюсь в своем теле, крепко сжимая в руке кинжал. И потрясенно смотрю на Бо.

– Что случилось? – спрашивает она, сев и широко раскрыв глаза.

– Я… – Я мотаю головой, чтобы обуздать эмоции и не дать им прорваться в голос. – Я видела свою мать.

Бо подается вперед, ее глаза горят.

– Она что-нибудь сказала?

Я опять мотаю головой.

– Нет, – говорю я, проведя рукой по теперь уже такому знакомому кинжалу. – Только мое имя. Только… Джо.

На губах Бо расцветает нежная улыбка. Я стараюсь сдержать слезы, подступившие к глазам.

Встав с кровати, Бо крепко обнимает меня.

– Если она хоть немного похожа на мою мать, то она строила планы и хитрые замыслы, как вытащить тебя отсюда, с той самой минуты, когда услышала о твоем прибытии.

Я улыбаюсь.

– Я нахожусь здесь по собственной воле, ты не забыла?

– О да. – Она отламывает небольшой кусок от моей курицы. – Все во имя любви. – Она подмигивает мне и снова плюхается животом на мою кровать.

Я кладу кинжал на край письменного стола. Изнеможение, которое я испытывала, когда вылезла из ванны, полностью прошло после того, как я увидела мать.

Большую часть жизни я задавалась вопросом, нужна ли я ей. Не важно, что мне рассказывали, меня всегда грызло сомнение – а вдруг она сама бросила меня? Увидев ее, я исцелила рану, само существование которой всеми силами старалась не признавать.

Я доедаю обед и достаю из-под матраса книгу. Остаток дня мы проводим за чтением – я сидя за письменным столом, разбираясь в беспорядочном собрании текстов, а Бо – то ложась на кровать, то пересаживаясь на одно из мягких кресел. Похоже, она никак не может устроиться так, чтобы ей было целиком и полностью удобно.

Судя по всему, для королей и королев было обычным делом требовать от подданных слепой преданности и заставлять их клясться на крови, то есть добровольно орошать землю своей кровью и таким образом привязывать данное им слово к содержащейся в ней магической силе. Нарушение такой клятвы может стоить человеку дара, а иногда и самой жизни.

Когда я читаю следующие строки, по спине пробегает холодок.

Клятва на крови, совмещенная с пролитием крови другого человека, считается самой опасной. Поскольку она используется как способ раскрытия правды, если дающий ее лжет, то это немедля убьет обоих…

Я ахаю.

Бо отрывает взгляд от своей книги.

– Я все ждала, когда ты дочитаешь до этого места, – самодовольно изрекает она.

– Почему ты мне не сказала? – Нет, важнее другое. – Почему ты это не остановила?

– Ты еще не поняла, что, когда дело касается Экера, ничто не может его остановить, если он что-то твердо задумал. – Она закрывает книгу и выпрямляется в кресле. – К тому же ты ни о чем таком не просила.

Я ошарашенно смотрю на текст.

– Я думала, что ты и Холлис злитесь из-за самой клятвы на крови, а не…

…не из-за того, что он едва нас не убил…

– Опять, – говорит она, всплеснув руками, в одной из которых зажата ее книга, – мы все не что иное, как заложники воли Экера.

Я встаю из-за стола и принимаюсь ходить по комнате взад-вперед, продолжая читать. Клятвы такого рода были в конечном итоге запрещены после того, как был создан конклав. Любого, кого заставали за сотворением клятвы на крови с участием другого человека, надлежало повесить в клетке на стене. Хуже того, если во время такой клятвы произносилась ложь и из-за этого оба погибли, на стену в клетках вешали их семьи для острастки тех, кто мог попробовать принести такую клятву в будущем.

– Когда была написана эта книга? – спрашиваю я Бо.

– Это вопрос к моей матери, – отвечает она. – За некоторое время до того, как на престол взошел отец, а это произошло несколько веков назад.

Я листаю книгу, ища ответ, но ничего не нахожу. Она больше похожа на предостережение против любых клятв без всякого упоминания каких-либо позитивных результатов, которые они могли бы принести.

Бо уходит, чтобы раздобыть нам ужин, а я в легкой панике набираю еще одну ванну – после чтения мне не по себе. Эта ванна совсем не такая, как предыдущая, и я, с облегчением выдохнув, погружаюсь в горячую воду, пахнущую лавандовым маслом. Мысли путаются и несутся вскачь, когда я пытаюсь во всем разобраться. Я закрываю глаза. Все кажется таким сложным, но я помню спокойные уверенные слова, которые Экер произнес, когда держал руку и сквозь наши пальцы просачивалась кровь.

И я люблю ее.

В ту минуту я подумала, что это просто манипулятивная уловка, слова, добавленные лишь для того, чтобы убедить генерала Сэмасу, что с Экером я в безопасности, дабы тот согласился оставить меня в руках Кенты. Он произнес эти слова так, как если бы говорил, какого цвета небо или что он предпочитает есть на завтрак.

У меня вырывается смех – пузырек веселья, который я не могу сдержать, пока он не превращается в настоящую какофонию, отдающуюся эхом от стен ванной. Это не должно иметь значения, но я рада, что никто не видит, как горят мои щеки и как счастливая улыбка играет на губах, пока я упиваюсь правдой.

Экер любит меня.