Жалость к себе улетучивается в ту же секунду, когда я погружаюсь в медную ванну. Вода в ней так горяча, что почти обжигает, и это неким чудесным образом помогает мне избавиться от волны эмоций, с которой я боролась и которая грозила захлестнуть меня с головой.

Рядом с ванной стоит скамья, на которую выложено больше видов мыла и полотенец, чем я когда-либо могла представить. Куда больше, чем мне когда-либо могло понадобиться.

Понюхав их все, я выбираю лиловое мыло, напоминающее луг с цветами, где мы с Экером вместе ели клубнику. Я тру мочалкой каждый сантиметр тела и мою волосы три раза, прежде чем остаюсь довольна результатом. Затем расслабляюсь, погрузившись в воду по шею. Я позволяю себе взять передышку и наслаждаюсь роскошью, о которой даже не мечтала, которой не могла даже представить. Это затмевает маленький, предназначенный только для меня бак для воды, установленный на крыше моей хижины, о котором я была такого высокого мнения.

Едва не задремав в ванне целых два раза, я вылезаю из воды с покрасневшей и раздраженной от трения кожей, которая больше не светится, и заворачиваюсь в полотенце. Мне приходится напрячь все силы, чтобы добраться до кровати и рухнуть на нее. Впечатление такое, будто я впервые за много недель делаю полноценный вдох.

– Я вижу, ты уже наслаждаешься удобствами дворца.

Я резко сажусь и вздыхаю с облегчением при виде Бо, сидящей в одном из мягких кресел.

– Чертовы кролики, – бормочу я. – Ты до смерти меня напугала.

Закинув ноги на подлокотник кресла, противоположный тому, на котором покоится ее голова, она улыбается, сгибая и разгибая в руках металлический шнур.

– И это хорошо. Это будет напоминать тебе, что ты не должна терять бдительность. – Она вешает шнур на спинку кресла. – Только не здесь.

– Что с тобой произошло? – Я туже оборачиваю полотенце вокруг груди. – Как только мы прибыли сюда, ты исчезла.

– Мне пришлось разбираться с фермером, который решил, что ты подходящая мишень для его гнилого помидора.

– Разбираться… как? – спрашиваю я, выжимая воду из волос.

Она закатывает глаза, но в ней нет прежнего дерзкого задора.

– Сама увидишь, – отвечает она и больше ничего не поясняет.

– Что ты тут делаешь?

Выпрямившись, она указывает большим пальцем на чистую одежду, развешанную на другом кресле.

– Я доставила тебе гардероб. Похоже, ты до смерти напугала бедняжку Стассию, так что теперь из-за нее остальные служанки впали в панику и отказываются прислуживать тебе. Посему… – Она указывает на себя.

Теперь уже я закатываю глаза.

– Я ничего ей не сделала, – говорю я в свою защиту.

– Это мне известно, но отец настоял, чтобы я подала пример, так что до дальнейших распоряжений я буду сопровождать тебя на ужин и вообще везде, куда бы ты ни пошла.

Сопровождать меня.

– Это будет весело, – продолжает она, но от нее так и веет усталостью.

Разумеется, ей необходима передышка, а также, вероятно, еда и полноценный отдых, прежде чем она сможет снова иметь дело с людьми, испытывающими сильные эмоции. Тем более что она собирается повсюду сопровождать меня.

– Ну что ж, – говорю я, сползая с неприлично высокой кровати. – Сегодня вечером мне не нужны твои услуги.

Я роюсь в куче одежды и нахожу нижнее белье, которое надеваю под полотенцем. Это самое мягкое нижнее белье, которое когда-либо украшало мой зад, это точно. Оно мягкое, как сливочное масло.

Бо запрокидывает голову.

– Разве ты не хочешь пойти сегодня на ужин?

– И стать объектом новой порции пассивно-агрессивного осуждения по поводу моего возвращения? – Я одариваю ее сардонической усмешкой и откровенным многозначительным взглядом, который, как я надеюсь, она сможет расшифровать без слов. – Я пас.

В ее глазах зажигается огонек.

– Экер будет беспокоиться, если я не доставлю тебя на ужин в назначенное время.

Я пожимаю плечами, делая вид, будто мне все равно.

– Ну и пусть.

Она ухмыляется в ответ, как будто ей по душе, что я не беспокоюсь о нужде Экера постоянно быть в курсе, чем я занимаюсь, но ее улыбка быстро гаснет, когда она пытается подавить зевок.

– В таком случае я больше не стану тебе докучать.

Я взмахиваю ночной рубашкой.

– Иди поспи.

Она снова наматывает металлический шнур на запястье, так что он доходит до сгиба локтя, и встает, глядя мне в лицо. Мы с ней одного роста, но каким-то образом она заставляет меня чувствовать себя ниже. Это похоже на испытание, на брошенный мне вызов, на который я должна ответить, чтобы отстоять свои позиции.

Спустя мгновение она улыбается.

– Я приду сюда завтра с утра пораньше.

– Принеси с собой еще нижнего белья.

Она смеется, поворачиваясь к двери.

– Будет сделано, принцесса.

Когда она выходит, я встречаюсь взглядом с двумя воинами, выставленными напротив моей двери в коридоре. Они не реагируют на мою одежду, вернее, отсутствие таковой, но в косом взгляде того, который стоит справа, есть что-то, что мне не нравится. Я закрываю дверь и запираю ее на ключ.

Тюремные камеры в Элэхе не пытались выдать за что-то иное. Мне не нужно, чтобы в моей камере было комфортно. На самом деле я предпочла бы, чтобы они были другими, но, думаю, нищим выбирать не приходится.

Я быстро развешиваю одежду в шкафу и раскладываю нижнее белье и ночные рубашки в ящиках комода. Затем усаживаюсь в кресло, с которого встала Бо, и перекидываю ноги через подлокотник, как это делала она. Я замечаю, что потолок здесь расписан – на нем изображены облака и сияющие из-за них солнечные лучи. Это не очень-то верная имитация, но я могу восхититься искусством художника, хотя роспись в других помещениях дворца выглядит ярче.

Глаза начинают слипаться. Я смотрю на кровать. Такую далекую, слишком далекую, чтобы встать с кресла, поскольку оно куда удобнее, чем любое ложе из тех, на которых я спала последнее время. Ну и ладно, оно вполне подойдет.

Мне снятся кролики. Великое множество кроликов у моих ног. Они встают на задние лапы, чтобы взять корм из моих рук. Я протягиваю им морковку и кочаны капусты. Звуки, с которым они жуют, вызывают у меня улыбку.

Затем зрелищ, звуков и запахов становится слишком много. Я стою в обеденном зале. Голоса множества людей эхом отдаются от золоченого потолка, создавая какофонию разговоров. По обеим сторонам комнаты стоят столы с таким количеством свежих фруктов, овощей и разных видов мяса, какого я еще никогда не видела. Гости слоняются вокруг, накладывая себе на тарелки большие порции, пока другие сидят, поглощая еду.

Они проходят мимо, не обращая ни малейшего внимания на полуобнаженную девушку, стоящую посреди этого шумного сборища.

Толпа расступается, и я замечаю Экера, стоящего среди своих обожателей. Все они стараются привлечь к себе его внимание – мужчины полны воодушевления, да, но женщины… они стараются как никто другой.

Он пытается смотреть на того, кто говорит, но они соперничают друг с другом за его внимание, так что его взгляд не останавливается ни на ком дольше, чем на пару мгновений. Он выглядит заинтересованным, кивая и улыбаясь в нужных местах. Кто-то отпускает шутку, и он смеется, и в уголках его глаз появляются морщинки.

Но все это неискренне. Все это исчезает, когда он видит меня. Он заметно вздрагивает, его взгляд проясняется, когда он смотрит на мою обнаженную кожу и полотенце, прикрывающее самые лакомые части тела.

Девушка, стоящая к нему ближе всего, замечает, что он отвлекся, и оглядывается через плечо, глядя туда же, куда и он. Ее золотистые волосы откинуты назад, открывая красивое лицо. Она поворачивает голову то направо, то налево, в замешательстве хмурит брови, затем поворачивается к Экеру, коснувшись его предплечья, чтобы привлечь внимание. Он приходит в себя и смотрит на нее темными глазами, которые так притягивают людей. У меня в груди возникает ощущение, которое мне совсем не по душе.

Я не могу об этом думать.

Нет. Пришло время испытать эти Узы Сопряжения, понять, что я могу сделать в их рамках.

Не сводя глаз с Экера, я босиком иду к нему по мраморному полу.

Он поспешно отвлекается, обогнув эту красивую девушку. Пока я пробираюсь сквозь толпу, наши взгляды встречаются и теряются в толчее тел. Несколько шагов – и он оказывается в пределах слышимости.

– Я на тебя зла, – говорю я.

Он пробирается ко мне сквозь толпу.

– В самом деле? – спрашивает он, отмахнувшись от кого-то, кто пытается отвлечь его, положив руку ему на плечо.

Проведя рукой по столу, я беру вилку.

– Да.

Оглядевшись, чтобы убедиться, что никто не видит, как вилка парит в воздухе, я накалываю на нее ломтик дыни, затем подношу ее ко рту, но он выхватывает ее, использовав свой дар, чтобы призвать металл.

– Почему? – спрашивает он, положив вилку на другой стол.

– Это длинный список.

Он приближается, и это напоминает мне о том, что произошло несколько недель назад, когда мы были на Рынке, как он выследил меня и навсегда изменил мою жизнь.

Он берет кубок и делает глоток, используя это как предлог для того, чтобы не подпускать к себе других и избегать зрительного контакта.

– Начни с начала.

– Во-первых, – говорю я, уклонившись от его попытки схватить меня, – ты провел меня по своему городу, словно призовую лошадь.

– Это все-таки лучше, чем если бы лошадь везли на убой, потому что она захромала.

Я останавливаюсь, дойдя до стены, состоящей из витражных окон. Фонари в зале ярко светят на цветные стекла, из-за чего снаружи ничего не видно. В отражении я вижу стоящего за моим плечом Экера.

Я поворачиваюсь к нему.

– Ты совершенно не умеешь извиняться.

Он улыбается и кладет руку на подоконник рядом с моей. Для всех, кто на него смотрит, он просто мужчина, медленно потягивающий напиток. Для меня же он выглядит как бог, сошедший на землю, чтобы обольстить меня. В лампе над нами мерцает пламя, отбрасывающее блики, которые пляшут на его лице. Тени от ресниц падают на верхнюю часть его щек.

– Я подожду, пока ты дойдешь до конца этого списка, – говорит он, скользя взглядом по моей груди, затем там, где полотенце расходится на бедрах. – Ну и в чем еще заключаются мои прегрешения?

– Ты бросил меня на произвол судьбы перед своим отцом. – Я стараюсь дышать глубоко и ровно, не желая показывать ему, как он действует на меня. – Так что думаю, можно сказать, что ты привел лошадь на убой.

Это очень быстро приводит его в чувство, и его черты становятся жестче от моих обвинений.

– Ты так думаешь?

– Не принижай меня, Экер.

Он помешивает темный напиток в кубке и стискивает зубы.

– Я понимаю, что ты не знакома с нравами и обычаями моего народа, и я не виню тебя за это, но по прибытии каждый должен предстать перед королем. Так уж заведено.

– О, это было просто чудесно, – говорю я, источая сарказм. – Мне пришлось в одиночку предстать перед отцом моей Сопряженной Пары на глазах у всех придворных, которые смеялись надо мной из-за того, что я использовала свой дар, как ребенок. Причем все это время я была покрыта ошметками гнилого помидора.

Он выпрямляется во весь рост, допивает напиток из кубка и ставит его на подоконник рядом со мной.

– Ты права. Это было несправедливо.

Услышав это признание, я потрясенно вскидываю бровь.

– В нашей жизни вообще нет ничего справедливого, Джови, – говорит он, и его темные глаза неотрывно смотрят в мои.

Откровенная честность в его голосе застает меня врасплох.

– Наверное, я просто ожидала… – Я не договариваю эту мысль, слишком стыдясь того, что собиралась сказать.

Но он все равно догадывается, и его улыбка смягчает удар по моему самолюбию.

– В этом зале или на этой земле нет ни одного человека, перед которым ты не могла бы стоять гордо и свободно. – Он проводит рукой по окну, делая вид, будто следует за отражением света, пока не дотрагивается до моего плеча. – Как твоя рука?

Я поднимаю ладонь, чтобы показать ему, что рана затягивается. Он проводит большим пальцем по розовой коже, затем подносит его ко рту и лижет чуть зажившую плоть. От этого в моем животе словно вспыхивает молния. Я осмеливаюсь оглядеться, чтобы удостовериться в том, что никто не видит, как принц делает языком что-то непристойное, но, поскольку Экер стоит к залу спиной, никто, похоже, этого не замечает.

Он отпускает мою руку и наклоняется к моему уху, касаясь его губами.

– Я умираю от голода, Джови. Больше никогда не появляйся без одежды.

– Или что? – спрашиваю я, не узнавая собственного голоса.

Проведя губами по внешней стороне моего уха, он прижимает бедра к моим, демонстрируя свое возбуждение.

– Или я заставлю тебя наконец признать желание, которое мы оба испытываем.

Я резко втягиваю воздух, и мне не нравится, что его слова только подбрасывают дров в бушующее во мне пламя.

Он придвигается ко мне еще ближе, и в его глазах я вижу такое же пламя, какое пылает и в моих.

– Лучше проснись. – Затем он быстрым движением берет кубок с подоконника и поворачивается, чтобы поговорить с приближающимся к нему придворным, снова придав лицу любезный вид. Как будто последних минут вовсе не было.

Я рада возможности удалиться и быстро иду к массивным дверям зала. Я не знаю, куда направляюсь. Дворец огромен, но я не замедляю шага, когда нахожу ближайшую лестницу и начинаю подниматься, перешагивая через ступеньки. Ее темная отделка и перила совсем не похожи на обилие позолоты, которое, как я помню, украшает лестницу, ведущую в мою комнату.

Я как раз добираюсь до следующей лестничной площадки, когда вижу на верхней ступеньке кролика. Он соскакивает на одну ступеньку ниже, задирает нос и принюхивается, после чего продолжает спуск. Я поднимаюсь, сворачиваю на следующий пролет и останавливаюсь как вкопанная, когда замечаю еще одного кролика. И еще одного. А если точнее, трех.

Как странно.

Переступив через них, я поднимаю взгляд и вижу уже вдвое больше кроликов. Их становится все больше. Один из них прыгает ко мне, и я нагибаюсь, чтобы подхватить его, прижав мягкого зверька к груди, чтобы почесать за ушами. Затем кролик раскрывает рот, обнажив длинные и жуткие клыки, и я роняю его.

Я моргаю и оказываюсь в совсем другом месте – в оранжерее, занесенной снегом.

– Джови, – зовет чей-то голос.

Я, вздрогнув, резко оборачиваюсь, прижимая к себе кролика, которого в моих руках больше нет, и просыпаюсь. В комнате темно, масло в лампах догорело. И я нахожусь здесь одна.

Я нахожу ночную рубашку и надеваю ее. Сейчас кровать выглядит намного заманчивее, и я с тяжелым вздохом залезаю под одеяло. Я так устала, что, когда дверь открывается, я даже не шевелюсь. Если кто-то явился с дурными намерениями, то я приму смерть как избавление от мучений. А может, я не испытываю страха, потому что узнаю его по силуэту. Тяга, влекущая меня к нему, отзывается внутри тупой пульсацией.

Расшнуровав ботинки, он небрежно сбрасывает их по пути к кровати. Мои глаза уже достаточно привыкли к темноте, чтобы я могла полюбоваться его фигурой, когда он снимает рубашку, а затем и штаны, прежде чем лечь в кровать в одном нижнем белье.

Каким-то образом я нахожу силы заговорить.

– Это неприлично, – напоминаю я.

Он тянется ко мне под одеялом, и я ощущаю его запах, когда он притягивает меня к себе.

– Я же говорил: после того как мы доедем до дворца, я буду спать там же, где и ты.

– По-моему, это было сформулировано как-то иначе.

Он стонет, уткнувшись лицом в мягкую постель и натянув на нас одеяло.

– Я не позволю сплетникам помешать мне помочь моей Сопряженной Паре по-настоящему хорошо отдохнуть. – Он сплетает свои ноги с моими и кладет ладонь на мое бедро. – Я бы пришел раньше, но я надеялся за ужином поговорить с отцом о расторжении помолвки.

Я понимаю, что мне должно быть неловко из-за того, что я делю постель с мужчиной, который помолвлен. Но я уверена, что не хочу покидать эту постель. Никогда.

– И что?

В ответ он вздыхает.

– Он так и не появился. Я спросил его адъютанта, где он, но тот так ничего и не сказал.

Хммм.

Я кладу ладонь на его упругую грудь, над сердцем. От моего прикосновения он замирает. Я впервые инициирую наш контакт. В моем жесте нет скрытого умысла или намерения, в нем есть только простое желание коснуться его. Я скольжу ладонью по его груди, провожу пальцами по ключице. Пока я изучаю те части его тела, которые до сих пор могла оценить только издалека, напряжение медленно покидает его.

Он следует моему примеру – его ладонь скользит по изгибу моей талии, пока не достигает края ночной рубашки. Подсунув руку под ткань, он испускает вздох, ощущая под пальцами мою обнаженную кожу. По моему телу пробегает медленная мучительная волна желания.

– Я не хотел сажать тебя в карету, как будто ты являешь собой какой-то постыдный секрет, – говорит он, ощупывая мою поясницу.

Мне трудно сосредоточиться на словах, пока его пальцы, то едва касаясь, то надавливая, скользят по позвоночнику.

– Хотя основная власть сосредоточена в руках отца, меня любит народ. Я хотел, чтобы они видели, что я на твоей стороне и не стыжусь называть тебя своей Сопряженной Парой.

Сердце стучит где-то в горле, пока я вслушиваюсь в его слова. Я не свожу глаз со своей руки и, избегая его пристального взгляда, провожу пальцами по его горлу, а затем по кадыку.

Я не могу скрыть обиду в голосе.

– Они явно были не в восторге от того, что я ехала рядом с тобой, несмотря на всю любовь к тебе, – шепчу я.

– Тех, кто выступает против твоего возвращения, не так много, как кажется, – говорит он, и его горло вибрирует под кончиками моих пальцев. – Их ничтожно мало по сравнению с теми, кто рад тебе, но они громко выражают свою неприязнь. Дай им время. Те, кто боится, изменят свое мнение.

Он просит о моей симпатии к своему народу.

Я провожу ладонью по его груди, пока не чувствую мерный стук его сердца.

– Понятно.

Он подсовывает руку под мою шею, запускает пальцы в волосы на затылке и притягивает мою голову к своим ждущим губам.

– Я бы хотел провести перед ними свою призовую лошадку еще несколько раз.

Я щиплю его за бок, но он только улыбается, склонив голову для поцелуя. Я без колебаний отвечаю на него, используя сонливость для того, чтобы поддаться соблазну.

Во всяком случае, так я себе говорю.