Моя нервозность испаряется, как только я вижу непринужденную улыбку Экера. Он поглаживает шею кобылы, которую держит под уздцы, и его глаза блестят, когда я подхожу ближе.

Сегодня он выглядит умиротворенным. Это напоминает мне о нашем путешествии на лодке. Все было проще, когда мы были вдвоем. Но даже после этого я все еще не доверяю ему, ведь он постоянно держит меня в неведении.

– А где остальные лошади? – спрашивает Бо, глядя на двух лошадей, стоящих перед нами.

Экер протягивает руку, чтобы помочь мне сесть на лошадь.

– Батальону нужно как можно больше сил, чтобы свернуть лагерь.

Она прищуривается, глядя на брата.

– Мы с Холлисом слишком тяжелые, чтобы нас могла выдержать одна лошадь. Так что ничего не попишешь, Бо, – продолжает он. – Не я устанавливаю правила.

Стиснув зубы, она чуть ли не подбегает к Холлису, который ухмыляется, как настоящий дьявол.

– Да неужели! – говорит она, отмахнувшись от протянутой Холлисом руки. – Именно ты, сын монарха, и устанавливаешь их.

Я слишком хорошо знаю, каково ей сейчас, знаю, как раздражает, когда тебе приходится подчиняться приказам сыновей суверенов.

После того как она устроилась на лошади, Холлис, севший за нею, подается вперед, так что его губы почти касаются ее уха, и бормочет:

– Обещаю, я не кусаюсь.

– В самом деле? – Она ощетинивается, саданув его локтем в ребра. – А вот я могла бы тебя укусить.

Он морщится, хотя и продолжает улыбаться, потирая ушибленное место.

– Это будут долгие три дня.

Я осмеливаюсь бросить взгляд на Экера через плечо, и он смотрит мне в глаза. Когда он так близко, гнев, который копился во мне по отношению к нему, угасает. Я очарована его красотой, от линии бровей до полных губ.

Мне это совсем не нравится – особенно его запах, запах свежего воздуха и леса с едва ощутимой примесью каких-то сладких ноток.

– Ты готова? – спрашивает он, оценивающе глядя на меня.

Готова ли я? Трудно думать о чем-либо, кроме того, что следующие три дня мне придется провести на этой лошади вместе с ним, и при этой мысли внутри нарастает волнение. Остается надеяться, что то, что ждет меня впереди, окажется лучше того, что осталось позади.

– Думаю, да.

Он улыбается, блеснув зубами.

– Вот и хорошо. Каждая принцесса должна уметь ездить верхом. – Он берет мою руку и вкладывает в нее поводья, на мгновение сжав запястье, прежде чем отпустить его. Это небольшой знак ободрения, но в нем есть налет чувственности – он ощущается в медленном скольжении его пальцев по моей коже.

А может, все это мне только кажется.

– Покажи, чему ты научилась, – предлагает он.

Я качаю головой.

– Не могу.

– Когда мы уезжали от целительницы, ты внимательно следила за мной. Всякий раз, когда я натягивал или отпускал поводья, ты замечала это. Я следил за тобой. Ты справишься.

Я смотрю на кожаные ремни в руках, не зная, что делать.

– Я просто смотрела на твои руки. – Правда слетает с губ еще до того, как я успеваю ее осознать.

Он подается в сторону, чтобы лучше видеть мое лицо.

– Ты что?

Я чувствую, как щеки заливает румянец, и пожимаю плечами.

– У тебя красивые руки.

Его улыбка становится шире, а потом превращается в дерзкую ухмылку, и я закатываю глаза, понимая, что начала то, чему не будет конца.

Бо тихо говорит, но ветер доносит до меня ее слова:

– Это будет очень, очень долгий путь.

Экеру хватает такта, чтобы не развивать эту тему – пока, – и он дает мне основные инструкции о том, как управлять лошадью, когда натягивать поводья, а когда отпускать и как это делать.

Лагерь уменьшился примерно в четыре раза по сравнению с тем, каким был в день нашего прибытия. На широкой, грязной и вытоптанной площадке стоит всего несколько палаток. Экер машет на прощанье оставшимся воинам. Мы спускаемся по склону холма и поднимаемся на вершину следующего, где Экер велит мне натянуть поводья, чтобы остановиться.

Холлис тихо присвистывает.

Под нами насколько хватает глаз тянутся деревья, лишенные листьев и белые, как кость. Лесная подстилка смотрится как снег, хотя на самом деле это белый пепел. Словно бледное родимое пятно на земле, резко контрастирующее с обычными красками деревьев и травы. Лес, когда-то Темный, теперь стал Светлым.

– Это сделала ты, – тихо говорит Экер, словно обращаясь к самому себе.

Масштабность содеянного поражает меня, будто физический удар. Я глубже устраиваюсь в седле, опираясь на грудь Экера, и начинаю осознавать свою силу, которая уже несколько дней покалывает на кончиках пальцев.

Не говоря больше ни слова, мы поворачиваем в другую сторону. Оставив врагов за спиной, мы пускаемся в легкий галоп, скача по лугам, чего не могли делать в лесистой долине Руазона. Экер держит мои руки в своих, помогая управлять лошадью. Когда мы отъезжаем от границы, я напоминаю себе, что Мессер встретится с нами во дворце через две недели, что он сможет выжить.

Большую часть дня мы скачем быстро, пока трава не сменяется скалистым ущельем, усеянным валунами, и нам не приходится сбавить темп. Бо с Холлисом вынуждены ехать за нами след в след. С основной задачей лошадь справляется сама, но Экер все равно крепко сжимает мои руки с поводьями и напрягает ноги, пока мы движемся по неровной земле. Кроны деревьев укрывают расщелину, отбрасывая тень. Это приятная передышка после жары.

Голос Бо искажается, отражаясь от извилистого скалистого склона, и ему отвечает более низкий голос Холлиса.

– Как думаешь, о чем они спорят? – спрашивает Экер хриплым голосом от долгого молчания.

– Да ни о чем.

Он издает тихий смешок.

– Они ведут себя так с тех самых пор, как были детьми. Возможно, мне не стоило сводить их вместе снова.

– Тогда зачем ты это сделал?

– Наверное, ради садистского удовольствия, – отвечает он, не выказывая ни малейшего раскаяния. – Но если честно, я просто хотел побыть с тобой.

Я не знаю, как отреагировать на это признание, так что ничего не отвечаю, но отмечаю про себя, какое острое чувство вызывают во мне его слова.

– Налево, – говорит он, показав, как надо держать поводья, чтобы направить лошадь влево от упавшей ветви дерева.

Голос Бо заглушает стук лошадиных копыт по камням, она выкрикивает оскорбление, которое заканчивает их перепалку, после чего наступает гулкая тишина.

– Ладно, из-за этого я чувствую себя немного паршиво, – бормочет он.

Я хихикаю.

– Ничего подобного ты не чувствуешь.

После нескольких минут молчания он говорит:

– Ты больше не злишься на меня. – Его слова звучат скорее как вопрос.

Я вздыхаю.

– Не знаю.

Я не злюсь, пока не начинаю об этом думать. Затем меня бесит, что он скрывал правду, хотя я и могу понять его мотивы. Я пытаюсь представить, каким образом он мог раскрыть связывающие нас Узы Сопряжения в разные моменты путешествия… но не могу найти ни одного, когда моя реакция была бы иной. На самом деле я почти уверена, что она была бы даже хуже.

Самое лучшее, что я могу сделать, – это собрать больше информации.

– Когда ты об этом узнал? – спрашиваю я.

– Честно говоря, я понял это еще в детстве, – отвечает он, удивив меня. – Когда ты была еще девочкой, то всегда испытывала сильные эмоции, и… – Он замолкает, чтобы собраться с мыслями и найти способ выразить их. Он отпускает поводья, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть, как он прикладывает ладонь к груди. – И тогда я ощутил, что могу чувствовать их. – Его глаза загораются от воспоминаний.

Его слова вызывают у меня грусть. Грусть из-за девочки, о которой он говорит, девочки, которую я не знаю, и из-за мальчика, который считал, что потерял Пару. Он не берется за поводья, а вместо этого кладет руки туда, где соприкасаются наши бедра.

– А уверился я в этом, когда положил твою руку на скалу. Я понял, что твоя магия сопряжена с моей. Последние сомнения исчезли, когда я заглянул в твой разум, когда ты рисовала, лежа в гамаке на обратном пути в Элэху.

На обратном пути с Рынка я много раз рисовала одно и то же – кинжал. Снова и снова. Пока моя одержимость не переключилась с неодушевленного предмета на него.

– Ты видел, как я рисовала мои воспоминания о тебе на Рынке, – говорю я.

– Кажется, тебе было нелегко нарисовать мои губы, – дразнит он.

Я закатываю глаза, чтобы скрыть легкое смущение.

– А ты можешь это контролировать? – спрашиваю я.

– Нет. Я пытался проникнуть в твое сознание, когда ты не рисовала, но мне это не удалось, – отвечает он. – А ты?

– Я могу намеренно выйти из твоего сознания, но не контролирую, когда меня затягивает внутрь. – Я раздумываю над тем, чем лучше поделиться, а чем нет, и прихожу к выводу, что сейчас лучше выложить все. – Думаю, физический контакт усиливает эту связь.

Он делает глубокий вдох.

– Узы Сопряжения окутаны тайной, потому что они очень редко встречаются. За многие века связь между Наследниками ослабела. Хотя все больше простолюдинов получают дары, магия из-за этого становится менее мощной, что уменьшило вероятность возникновения Уз. Людей, связанных такими узами, немного, и те, у кого они есть, держат это в тайне. Узы Сопряжения дают людям определенные преимущества, которые они скрывают от врагов, но в столице есть те, кто может дать нам ответы. Само собой, за определенную цену.

– В Элэхе нам говорили, что это своего рода брачный договор.

– В стародавние времена Узы Сопряжения были распространены, но речь никогда не шла о выборе. Это Рен тоже извратил, чтобы еще крепче держать свой народ в узде и чтобы гарантировать, что нужные ему роды не пресекутся.

Мы пробираемся вдоль скалы, неровной и выступающей из склона холма, и пригибаемся, чтобы не задеть низкий выступ. Проход здесь очень узкий, и нам приходится крепче прижаться друг к другу, чтобы протиснуться.

От открывшегося вида у меня перехватывает дыхание. Мы находимся в неглубокой долине, поросшей лиловыми цветами, такими высокими, что они достают до наших икр, хотя мы сидим верхом на лошади. Благоухание, которое до меня доносил ветер уже на протяжении нескольких километров, становится в четыре раза сильнее.

– А мы не могли бы…

Не успеваю я закончить вопрос, как Экер спешивается одним быстрым плавным движением, и я следую его примеру, хотя и менее грациозно.

Я осторожно ступаю между цветами, легко касаясь их лепестков и упиваясь их шелковистостью. Самые высокие из них доходят мне до пояса. Пчелы и другие насекомые летают над ними туда-сюда, не обращая ни малейшего внимания на великана, вторгшегося в их владения.

По мере того, как я прохожу по этой долине все дальше, она расширяется с одной стороны, открывая вид на пологие зеленые холмы, которые вдали переходят в горы, упирающиеся в небо, скалистые и увенчанные снежными вершинами. Мир куда больше, чем я могла представить. От этого захватывает дух. Глаза наполняются слезами, пока я пытаюсь рассмотреть каждую деталь.

Мое внимание привлекает шелест травы – ко мне приближается Экер. В одной руке он держит сверток с едой, а в другой – бурдюк с водой.

– Я подумал, что мы могли бы перекусить, пока отдыхаем, – говорит он.

Я замечаю, как за его плечом сквозь узкий проход между скалами проезжают Бо и Холлис, и у обоих недовольные лица. Экер тоже видит их и тянет меня на землю, приложив палец к губам. Скрытые от их глаз, мы слышим, как они спорят о том, кто из них поедет сзади остаток пути. Бо спрашивает, где мы с Экером, но Холлис, должно быть, пропускает ее вопрос мимо ушей, поскольку воцаряется тишина, пока мы не слышим, как Бо говорит Холлису хрен тебе, когда тот просит поделиться с ним ее обедом.

Мы с Экером хихикаем. Он лежит на боку, опершись на локоть, и протягивает мне еду, завернутую в вощеную бумагу. Я сажусь, поджав под себя ноги, и разворачиваю…

И ахаю, увидев разрезанные ягоды и сыр.

– Я столько лет не ела клубники, – говорю я, взяв одну. Кисло-сладкий вкус поражает мои вкусовые рецепторы, и я съедаю кусочек сыра, чтобы смягчить его. – Где ты их взял?

Экер берет ягоду, кладет ее в рот и жует.

– Выменял их у одного воина. Его мать – элементаль, она обладает даром магии земли и присылает ему самые лучшие плоды.

– Ему повезло.

– И нам повезло, – отзывается он, беря еще.

Мы наслаждаемся едой и по очереди пьем воду из бурдюка. Мой взгляд устремляется на горы, виднеющиеся вдали, и я удивляюсь тому, что, просто глядя на них, чувствую, насколько там холоднее, чем тут.

– Я никогда не держала в руках снег.

Он смотрит туда же, куда и я.

– Держала. В детстве. Мэйли находится сразу за этими горами.

Они кажутся такими далекими и близкими одновременно. Я закупориваю бурдюк пробкой и, подняв взгляд, вижу, что Экер пристально смотрит на меня, и его глаза темны, как расплавленная руда. Он явно делает это намеренно, продолжая наблюдать за мной с расстояния.

– Ты собираешься опять вдеть кольцо в нос? – спрашиваю я, чтобы разрядить обстановку.

Я не знаю, вежливо ли об этом спрашивать, но, похоже, мой вопрос не удивляет и не задевает его.

– А по-твоему, мне стоило бы это сделать?

Я пожимаю плечами, делая вид, что мне нет до этого дела.

Он улыбается, но глаза остаются холодными.

– Может быть, я это сделаю.

Я понимаю, что нам не стоит впустую тратить световой день, но все равно ложусь рядом с ним, и он без слов вытягивает руку, чтобы я могла использовать ее как подушку. Я поворачиваюсь на бок, чтобы смотреть на него. Он делает то же самое, повернувшись ко мне. Я кладу голову на его предплечье, а другая его рука лежит на моей талии. Так мы спали на лодке, но почему-то на суше это кажется чем-то более интимным. Возможно, это потому, что теперь мне известно об Узах Сопряжения.

А может быть, дело в том, что теперь вокруг достаточно пространства и нам больше нет нужды так тесно жаться друг к другу, и все же… мы это делаем.

Я дотрагиваюсь до того места, где под его рубашкой находится буква V.

– Этот знак есть у тебя, Холлиса и еще у трех человек?

В его глазах мелькает выражение, смысл которого я не могу понять, пыл, который никак не вяжется с нашим разговором.

– Ты хорошо считаешь, – говорит он, игриво ущипнув меня за бок.

Я сбрасываю его руку с талии, но вместо того, чтобы сопротивляться, он сжимает мои пальцы и переплетает их со своими, положив наши руки между нами. Не сомневаюсь, что в этом и заключался его план.

Мы замолкаем, позволяя жужжанию пчел и благоуханию цветов создать вокруг нас что-то вроде кокона, только для нас двоих. Столь многое еще остается невысказанным, но сейчас это не кажется важным. Я не могу вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя такой умиротворенной. Тихий голос пытается прорваться сквозь эту туманную пелену, чтобы напомнить обо всем, что он скрывал от меня, но я гоню его прочь.

Только почувствовав, как Экер запустил пальцы в мои волосы, я осознаю, что задремала.

– Ты что, издеваешься? Вставай! – рявкает Холлис, и на его лице написано такое раздражение, что мне начинает казаться, будто он никогда в жизни не испытывал радости… вообще никогда.

– О боги, – ворчит Экер, сонно глядя на друга. – Всего полдня верхом на одной лошади, и ты уже устал.

– Если бы вы двое не спали, то заметили бы перемену погоды.

Будто по команде, небо обрушивается на нас. Дождь льет как из ведра несмотря на то, что солнце ярко светит в окружении белых облаков, и мы вскакиваем, чтобы укрыться под деревьями в долине. Холлис пускается бежать в противоположном направлении, чтобы помочь Бо привести лощадей.

Но наша попытка укрыться от дождя безуспешна, о чем свидетельствуют травинки и лепестки, прилипшие к волосам и коже Экера, и его мокрая рубашка, вмиг облепившая грудь. Он протягивает руку и, сняв лист с моей косы, показывает его мне, но я смотрю только на него. Он роняет лист на землю между нами. Я могу думать сейчас только об одном – о том, какова на вкус вода, стекающая с его волос, когда она попадает на его мокрые губы и он их облизывает.

Он придвигается на шаг ближе и заставляет меня запрокинуть голову, чтобы посмотреть на него.

– Джови… – шепчет он, касаясь пальцами моей щеки.

Но стук копыт заставляет нас разойтись, когда Холлис и Бо подъезжают ближе, еще более промокшие, чем мы, и притом злые. Оба.

– Непохоже, что это ненастье скоро прекратится, – говорит Экер, переводя взгляд с меня на них. – Давайте разобьем здесь лагерь. А утром выступим пораньше.

Совершенно очевидно, что Холлис недоволен таким поворотом событий, но ему хватает ума не говорить об этом, особенно после замечания Экера о том, что он устал.

Бо спешивается и выжимает промокшие волосы.

– Холлису все равно было нужно принять душ. – Клянусь, я почти слышу, как Холлис раздраженно скрежещет зубами.