Наступил день Церемонии Сопряжения. Мне стоило бы готовиться к нему. Стараться как можно лучше уложить волосы, нанести тушь на ресницы и попутно справляться с мандражом. Но вместо этого я наблюдаю за тем, как другой мужчина играет с кинжалом.

Экер лежит на полу рядом с кроватью, подложив согнутую руку под голову и глядя на клинок, вращающийся и балансирующий на среднем пальце. Это противоречит логике – клинок вращается, стоя вертикально, но его острие почему-то не протыкает подушечку его пальца.

Он уже был рядом, когда я проснулась несколько часов назад, и с тех пор мы лежим в тишине – он показывает фокусы с кинжалом, а я просматриваю рисунки в альбомах. Большая их часть просто ужасна, но некоторые удивляют меня.

Но не тот, на который я смотрю сейчас. Я попыталась перерисовать животное из учебника – это была лошадь – и, похоже, добавила ей еще одну ногу.

Я захлопываю альбом и обращаю внимание на Экера.

– А какой у тебя дар?

Он поднимает на меня глаза, но кинжал продолжает вращаться на его пальце.

– Я из тех, кого называют элементалями. Элементали бывают разных видов. Я умею управлять металлами. Чугуном, сталью, медью. – Он подбрасывает клинок и ловит его, затем протягивает мне.

Я беру его, провожу большим пальцем по лезвию и царапаюсь. Его губы трогает кривая улыбка.

Слизав кровь с подушечки большого пальца, я пристально смотрю на него. Он молодец, что все утро вел себя нормально, а не как высокомерный засранец. Не стоит сейчас все портить. Его улыбка становится шире, словно вторя моим размышлениям.

– Расскажи мне. – Я провожу пальцем по букве, вырезанной на рукоятке кинжала. Я смотрю на него и набираюсь смелости от искренности в его глазах. – Расскажи мне все, что только можешь.

Он кивает и устремляет взгляд в потолок.

– Твоя семья гостила у моей в Кенте, когда ты пропала. Мы остановились в нашем домике на южном берегу океана, и тебя не было в постели, когда твоя мать пошла нас будить. Обыскав весь берег и окрестные леса, они заподозрили, что ты тайком отправилась исследовать океан. – Между его бровями пролегает тревожная складка.

– Ты тоже там был, – говорю я, осознав, что он делится своими воспоминаниями.

– Да, я там был, – отвечает он, взглянув на меня. – Мне тогда недавно исполнилось девять лет, и мне поручили найти в городе элементалей воды, чтобы помочь поискать в океане. Те немногие, которых я смог найти, объединили усилия, чтобы остановить прилив в попытке найти твое тело.

Во мне начинает теплиться глупая надежда.

– А что мои родители?.. – спрашиваю я, не в силах закончить вопрос.

Беспокойство в его взгляде сменяется радостью и нежностью.

– Твоя мать жива.

У меня вырывается нечто среднее между иканием и вскриком, и я спешу прикрыть рот ладонью.

– Она особенно тяжело переживала твое исчезновение. В последующие годы появились слухи о том, что тебя видели в соседних землях. Она посылала одного стражника за другим, чтобы добыть хоть какую-то информацию, но они так ничего и не нашли. Твой отец думал, что твои похороны помогут ей смириться с потерей, но она никогда не теряла надежды. Где он сейчас, я не знаю.

В его взгляде читается печаль. Мне странно смотреть в его глаза и видеть в них отражение собственной боли.

– Мы знали друг друга, – понимающе говорю я.

Он кивает.

– И были близки, – уточняю я.

Он снова кивает.

– Мы что, даже были друзьями?

Его губы трогает легкая улыбка.

– Если ты можешь в это поверить.

Я качаю головой.

– Не могу.

Он издает смешок, и в уголках его глаз появляются морщинки.

– Поэтому ты узнал меня на Рынке?

Он склоняет голову набок.

– Мне помог твой кинжал.

Мне любопытно узнать, почему в тот день на Рынке этот кинжал был пристегнут к его бедру, но смелости спросить не хватает.

– Он взывает к тебе точно так же, как ты взываешь к нему.

Я верчу кинжал в руке, глядя на трещинки и выемки новыми глазами.

– Это что, проявление магии?

Улыбнувшись, он садится, прислонившись к спинке кровати, чтобы лучше видеть кинжал в моих руках.

– Ты сама выковала этот клинок вместе со своим отцом, – поясняет он. – Он хотел, чтобы ты как можно раньше овладела оружием, а для детей это считается обрядом инициации – своими руками выковать первый клинок, чтобы оценить мастерство и труд, необходимые для его создания.

Я пытаюсь воскресить в памяти образ отца, но ничего не получается.

– Когда оружие или инструмент выковывается вручную из камня в домашнем очаге, оно магически привязывается к создателю. Боевые секиры, мечи или даже стенобитный таран – любое изделие ответит на зов создателя. Поэтому-то большинство кузнецов дают клятву на крови. Только самым праведным из них доверяют ковать оружие для других.

– А где твое оружие?

– Если не ошибаюсь, у меня дома, на каминной полке. Он разломился пополам, когда я попытался расколоть им грецкий орех вскоре после одиннадцатилетия. – Он показывает мне шрам на ладони между указательным и большим пальцами.

– А как у тебя оказался мой кинжал?

– Твоя мать отдала его мне после того, как я пошел в армию, чтобы он был у меня, пока я буду перемещаться по стране. Он загудел, когда я увидел тебя на Рынке. – Он смотрит мне в глаза, ища в них что-то такое, чего я сама не вижу. – Я искал тебя, искал на каждом рынке и в каждом захолустном городке, в каждом закоулке и в каждой стране. Я заглядывал в лицо каждой девушке, ища тебя.

Я не могу дышать. Не могу подобрать слова. Меня охватывает непонятное волнение, так что я прикусываю язык, чтобы не ляпнуть лишнего.

Он сглатывает и опускает глаза, но мне кажется, что он делает это скорее для того, чтобы дать мне передышку.

– А потом я перестал искать. С годами мне стало труднее убеждать себя, что ты все еще жива, и вместо этого я носил этот кинжал в память о тебе, давно оставив надежду на то, что он поможет тебя найти. Поэтому-то я и не мог поверить, что это ты, когда кинжал подал знак, что ты близко. Даже когда я увидел тебя своими глазами, словно при свете дня передо мною предстал призрак, я отказывался этому верить. Потому что… – Он замолкает, глядя на меня. – Потому что это значило, что я отказался от тебя.

Его стыд очевиден. От него грудь пронзает острая боль. Я не понимаю, из-за чего – то ли из-за того, что он был моим другом, а у меня отняли возможность вырасти рядом с ним, то ли из-за того, что не в моих силах помочь ему справиться с чувством вины.

Я быстро напоминаю себе, что он ложно обвинил меня в воровстве и угрожал отрубить за это руку. Он по-прежнему остается воином Кенты, воином правителя, который изгнал целый народ из-за деяний одного человека – это если предположить, что Экер говорил правду.

Я возвращаю кинжал ему – потому, что хочу отвлечь его от тревожных мыслей, и потому, что мне нравится смотреть, как он с ним играет.

– Итак, – говорю я, опершись подбородком на руку, – каков мой официальный титул?

Он приподнимает бровь.

– Ты, похоже, весьма высокого мнения о себе, да?

Я закатываю глаза.

– Элэха не стали бы нарушать границы вражеского народа, чтобы украсть ребенка простолюдинов.

Он широко улыбается, приняв чертовски официальный вид.

– Вы принцесса Джови из Мэйли.

Я смеюсь.

– Да ладно. Кто я?

Он и бровью не ведет.

– Твоя семья управляет народом Мэйли все последнее столетие. Даже дольше, чем моя управляет Кентой.

Моя улыбка гаснет, когда он не улыбается в ответ.

– Похоже, ты говоришь серьезно.

– Смертельно серьезно, – отвечает он.

Я плюхаюсь обратно на кровать, не зная, что сказать. Мэйли. Мэй-ли. Не элэха и не кента, а мэйли – и к тому же принцесса.

– Я не понимаю. С какой стати Рен похитил меня? Для чего?

– Это спровоцировало войну. Было много взаимных обвинений. Вероятно, именно этого Рен и добивался – вызвать раздор между оставшимися территориями в надежде, что он сможет завоевать самую слабую.

– Судя по всему, это не сработало.

Утренний свет пробивается сквозь занавески на окне, отбрасывая золотистые блики на его плечи и волосы и подчеркивая красновато-коричневый оттенок его глаз. Они вспыхивают, глядя на меня.

– Я начинаю подозревать, что все еще серьезнее, гораздо серьезнее.

Я перекатываюсь на бок и смотрю на него.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты знаешь, как у элэха происходит Церемония Сопряжения, – говорит он, пристально глядя на меня. – Но истинную Сопряженную Пару не выбирают – она даруется свыше. Как и магическая сила. – Глаза Экера снова вспыхивают, когда он обдумывает следующие слова. – Настоящее Сопряжение случается редко, его ни с чем не сравнить. Если бы Кей сумел убедить тебя в том, что ты его Пара, то он мог бы потребовать половину принадлежащей тебе территории Мэйли.

Я не понимаю.

– Я бы наверняка выяснила его мотивы, когда мы оказались бы на суше.

– То, с чем ты столкнулась здесь, всего лишь частица его магии. – Он делает такое лицо, будто уже сожалеет о том, что собирается рассказать. – Его сила становилась бы мощнее благодаря физической связи, – продолжает он, и его голос звучит еще более напряженно. – Когда твоя кожа соприкоснулась бы с его. Или твои губы.

Я вскидываю руку, чтобы заставить его замолчать.

– Понятно.

– К тому времени, когда ты выяснила бы, кто ты на самом деле и что они сделали, тебе стало бы уже все равно. Твоя личность как таковая уже перестала бы существовать, за исключением того, что влияние Кея заставляло бы тебя думать или чувствовать.

В глубине души я еще сомневаюсь. Мысль о том, что я могу утратить всякое представление о собственной личности, свободе воли, независимо от того, магия тут задействована или нет…

Экер вдруг вскакивает.

– Сюда кто-то идет.

– Наверное, это завтрак, который Кей приказал доставить мне.

Он не шевелится, запрокинув голову и прислушиваясь к чему-то, чего я не могу разобрать, учитывая, что он пытается слышать сквозь стены.

– Что…

Он сует кинжал в мою руку, приложив палец к губам и показав другой рукой на потолок. Раздается стук в дверь. Я смотрю на нее, затем опять на Экера, но он уже исчезает в окне. Я надеваю штаны и сую кинжал за пояс, после чего закрываю его туникой.

Сделав глубокий вдох, я отпираю дверь и открываю ее.

– Фейлин, – произношу я, не в силах скрыть потрясение.

– Доброе утро, – отвечает она, расплывшись в улыбке. – Я принесла твое платье. – Она поднимает руку, на которой оно висит. – Я могу войти?

За ней стоит гвардеец, и у него скучающий вид.

– Конечно, – говорю я, прекрасно понимая, что не могу не впустить ее.

Платье Фейлин струится по лодыжкам, когда я впускаю ее. Ее волосы заплетены в замысловатые косы, украшенные цветами. Она окидывает взглядом мою маленькую комнату, останавливает его на кровати, на умывальнике и на уборной в углу. Раньше я была бы унижена таким осмотром, но, когда она наконец встречается со мной взглядом, я вздергиваю подбородок.

– Сегодня самый важный день, – говорит она, скрывая свою догадку. – Как ты себя чувствуешь?

Я вздыхаю.

– Мне не по себе.

Она улыбается – само воплощение понимания и доброты.

– Это естественно. Сегодня утром Кей уже дважды терял свой меч.

Наступает неловкая пауза, когда я не отвечаю. Упоминание о Кее лишь углубляет рану, пульсирующую в груди.

– Не стоит нервничать. День пролетит быстро, и к заходу солнца вы будете вместе.

Я киваю. Это неловко, притом во многих отношениях.

– Да, кстати, – говорит она, положив платье на кровать и разгладив ткань, чтобы не было складок. – Я хочу поговорить с тобой.

Мы садимся на край кровати, так что платье лежит между нами. Она пытается заправить за ухо выбившуюся прядь волос, хотя все локоны на месте, и я осознаю, что она нервничает.

– Я не знаю, помнишь ли ты, что произошло, когда погибли твои родители, но одно время ты жила с капитаном и мной.

Я медленно киваю.

– Да, я помню.

– Ты была безутешна. День и ночь я держала тебя в объятиях, пока ты плакала, тщетно пытаясь хоть как-то тебя успокоить. Так продолжалось… пока Кей не воспылал к тебе симпатией. – Ее губы трогает мягкая улыбка. – Мы старались не подпускать вас друг к другу, не желая перегружать твои чувства. В том возрасте Кей был немного непослушным, и однажды ему все-таки удалось ускользнуть от отца и прибежать к нам, когда я пыталась убаюкать тебя. Он увидел тебя и каким-то образом понял, что надо вести себя мягко – он подошел поближе, вы посмотрели друг другу в глаза, и в это мгновение ты перестала плакать впервые за несколько недель. – В ее глазах появляются слезы. – С тех пор вы были неразлучны.

Я с трудом сглатываю комок.

Она проводит пальцем под глазами.

– Сегодня я буду рыдать без остановки, да?

Я накрываю ее руку своей.

– Спасибо вам. – Я точно не знаю, за что именно ее благодарю, но сейчас это кажется мне уместным.

Она сжимает мою ладонь своими.

– Тебе нужно подготовиться к церемонии.

Я встаю, чтобы проводить ее до двери, когда в голову приходит идея.

– Прежде, чем вы уйдете, – говорю я, отворив дверь, – могу я попросить вас об одолжении?

Она застигнута врасплох, но все равно улыбается.

– Разумеется.

– Мне очень неловко, но после церемонии принято что-то дарить своей Паре… Я… Я еще не получала официальное жалованье как гвардеец…

– Ни слова больше, – перебивает она. И, запустив руку в кошель на бедре, кладет на стол горсть монет. Я стараюсь не пялиться на огромное количество золотых и серебряных монет в мешке, после чего она подмигивает и уходит.

Пока я закрываю за ней дверь и запираю ее на щеколду, в комнату с крыши возвращается Экер. Он пристально смотрит на платье, лежащее на кровати, затем его взгляд быстро перемещается на меня. Это действительно красивое платье, самое красивое, которое у меня когда-либо было. Пожалуй, мне стоило бы поблагодарить за это Фейлин.

Я швыряю его на пол.

– Мы дождемся начала Церемонии Сопряжения и улизнем в одной из рыбацких лодок. Это единственное время, когда причалы не будут охранять.

Экер улыбается, а затем с его губ слетает непристойность:

– Жаль. Я с нетерпением ждал возможности тебя связать.