– Я могу присоединиться?

Все удивленно поворачивают головы в мою сторону, а на лице Мессера расплывается улыбка.

– Ты слышал ее, – говорит он, шлепнув перед Лосоном колоду карт. – Сдай ей карты.

Я никогда прежде не принимала предложения Мессера или Кея сыграть в карты на Главном мосту, но мне так не хочется возвращаться домой, что я готова пойти на все, даже если это означает, что мне придется терпеть смущенные взгляды других игроков.

Лосон тасует карты, и Офелия, одна из дочерей нашего командира, с которой мы учились в начальной школе, берет свои, когда он подвигает их к ней по гладкому деревянному столу.

– А она вообще умеет играть?

Мессер открывает рот, чтобы ответить, но я опережаю его.

– Она, – говорю я, изучив мои карты, – знает достаточно, чтобы играть.

– Достаточно, чтобы сделать ставку? – спрашивает Лосон и, облизнув пальцы, берет со стола свои карты.

– Я не стану тратить на игру деньги.

Мессер улыбается.

– Мы не ставим деньги.

Офелия закатывает глаза.

– Они все время болтают о том, как сорвут завтрашнюю церемонию.

– Сорвут? – спрашиваю я и, прищурившись, гляжу на ухмылку Мессера.

Пока мы сидим за игрой, специально назначенный комитет устанавливает и украшает помост для завтрашней Церемонии Сопряжения. С деревьев свисают длинные ленты, синие и белые, необходимые для танца плодовитости, который состоится после того, как все обретут спутников и спутниц жизни – ну, те, кому повезет.

– Что бы вы двое ни замышляли, пожалуйста, не надо, – говорит Уиллард с другой стороны стола.

– Ты просто не хочешь откладывать возвращение домой вместе с парой, – возражает Мессер, ухмыляясь. – Кстати, ты еще не сказал, кто она. Или ты боишься, что я украду ее?

– Да, – отвечает Уиллард, и тон у него совершенно серьезный. – В тебе достаточно вредности, чтобы ради смеха выбрать мою пару.

Мессер, сделав вид, что обиделся, прижимает руку к груди и откидывается на стуле с широкой улыбкой, от которой у него на щеках появляются прелестные ямочки.

– Я польщен тем, что ты думаешь, будто я могу увести твою девушку.

Офелия, единственная девушка за столом, кроме меня, закатывает глаза.

– Ты можешь выбирать, и тебе это известно. Половина девушек умерла бы от счастья, если бы ты выбрал их.

– Похоже, ты делишься личным опытом, – отвечает Мессер, направив на нее все свое обаяние.

Я вижу, как щеки Офелии покрываются смущенным румянцем. Я еще не встречала ни одной девушки, которая не была бы без ума от Мессера – черт возьми, это относится к женщинам любого возраста, включая Гренадин. Даже женщины кента на Рынке заглядывались на него. Если и есть кто-то, обладающий даром влиять на людей, то это Мессер. Я всегда списывала это на его телосложение и неотразимые ямочки на щеках, но, возможно…

Последние несколько дней я отказывалась замечать постоянный гул, исходящий из груди. Тщетная попытка – с тех пор, как почувствовала его впервые, я постоянно ощущаю его.

– Хвала богам, что Аврора не из ревнивых, – говорю я, пристально глядя на него поверх карт.

Это неловкая попытка флирта, но надеюсь, она мне удалась. На долю секунды его улыбка становится натянутой, но затем ему удается это скрыть.

Он вторит моему тону:

– А что, ей стоит ревновать?

Не знаю, что именно я ищу и возможно ли это вообще, но я закидываю магическую сеть, как делала тогда, когда искала тот кинжал.

И ничего не нахожу.

Единственное, что я улавливаю, так это замешательство Мессера, но это просто потому, что я его хорошо знаю, и магия тут ни при чем.

Мы играем до позднего вечера. Это помогает отвлечься, и я с удивлением обнаруживаю, что неплохо играю. Мне помогает то, что никто из игроков, за исключением Мессера, не знает меня достаточно хорошо, чтобы понять, когда я блефую. Это дает мне достаточное преимущество для того, чтобы выбить нескольких человек.

Под конец в игре остаемся Мессер, Лосон и я. Члены комитета давно разошлись, закончив украшать помост.

Лосон кидает карты на стол.

– Чертов шулер, вот ты кто.

Улыбаясь, Мессер забирает фишки и складывает их в высокую стопку перед собой.

– Как думаешь, сколько времени тебе придется работать на кухне за то, что ты сорвешь церемонию?

Я пристально смотрю на Лосона.

– Больше, чем оно того стоит.

– У него нет выбора. – Мессер тасует карты и сгибает их в руках, чтобы они каскадом сложились в нужном порядке, и, глядя на Лосона, приподнимает бровь. – Если только ты не хочешь поднять ставки.

Лосон вздыхает и отодвигает стул.

– На сегодня с меня довольно.

– Да. Пожалуй, тебе лучше хорошенько выспаться. Возможно, в обозримом будущем у тебя больше не будет такой возможности.

– Думаю, тюрьма – это все-таки лучше, чем необходимость присутствовать на Церемонии Сопряжения и переехать на Эрчин-Роу.

Отец Лосона рыбак, а мать прачка. Он уже поднялся по социальной лестнице, став гвардейцем, но в последних трех поколениях элэха мальчиков рождалось в два раза больше, чем девочек. У него нет ни примечательной внешности, ни общественного положения. Если бы он смог найти себе пару, это бы уже произошло.

Мы с Мессером обмениваемся сочувственными взглядами.

Лосон пожимает плечами и встает.

– Быть может, мне повезет и в течение следующих двух лет я смогу найти молодую вдову и получу возможность спать с женщиной до того, как мне исполнится двадцать пять.

Мессер сдавленно смеется.

– Если к этому времени ты все еще будешь девственником, то я, так и быть, найду кого-нибудь, чтобы тебе отсосать, приятель.

Лосон насмешливо улыбается ему.

– Я заставлю тебя сдержать обещание.

Мы смотрим, как он удаляется на юг, туда, где находится хижина его родителей, стоящая на противоположной стороне Главного моста. Несмотря на шутки, он идет, сутулясь, мимо ночной стражи. В эту смену дежурят те гвардейцы, у которых нет ни пары, ни детей, которые ждали бы их дома. Они ведут одинокую жизнь, если не считать связывающего их братства на Эрчин-Роу. Будущее Лосона, несомненно, станет именно таким.

И таким же было бы мое будущее, если бы предложение Кея во время нашего пребывания на Рынке не изменило ход событий. Лосон – хороший парень. Он достоин большего. Достоин иметь семью и карьеру получше, чем служба в ночной смене гвардейской стражи, самой непрестижной из всех.

Мессер плотно сжимает губы, глядя, как фигура Лосона удаляется, пока не исчезает в темноте.

– Хочешь, сыграем еще? – спрашивает Мессер.

Я качаю головой.

– У меня встреча с портнихой, а затем с Кеем. – Эния работала сверхурочно, чтобы в последний момент внести кое-какие изменения в мое платье. Часы на башне показывают без десяти полночь. Мне надо идти сейчас, чтобы прийти на встречу в назначенное время.

– Это рискованно, ты можешь не успеть. Но мне тоже нравится появляться в последнюю минуту.

Улыбнувшись, я встаю со стула.

– Спасибо, что дал мне выиграть.

– Я не понимаю, о чем ты. – Он пытается сдержать улыбку, но ему не удается. – В следующий раз я тебя обыграю.

Мы обмениваемся улыбками, и я ухожу.

Остальные магазины и мастерские на Главном мосту уже закрыты, но, когда я захожу в ателье Энии, оно освещено. Она вручную вышивает изящный цветочный узор на ткани, разложенной на столе. Поглядев на меня поверх очков, она широко улыбается.

– Я только что закончила, – говорит она, отложив текущую работу, чтобы взять красное платье, висящее у нее за спиной. – Примерь, чтобы я могла на тебя посмотреть.

Я беру платье и прохожу в примерочную, закрытую портьерами. Мне кажется неправильным надевать его. Ткань мягкая, но я не могу не отметить, что она не идет ни в какое сравнение с мягкостью платьев, в которые были одеты женщины на Рынке.

Я попросила Энию об одном – сделать его простым, но ярким. Платье ниспадает с ключиц почти до лодыжек, корсаж облегает фигуру, но не слишком плотно, что выглядело бы неподобающе для жены будущего капитана.

Выйдя из примерочной, я смущенно краснею от чересчур восторженного возгласа Энии.

– Шикарно. Просто шикарно. – Она подводит меня к зеркалу и сдвигает очки на макушку, чтобы лучше разглядеть. – Я могу немного подшить здесь, – говорит она, поправляя вырез. – Просто чтобы никто на тебя не глазел.

Я улыбаюсь.

– Это было бы отлично. Спасибо тебе.

Она поворачивается, чтобы взять подушечку для булавок, когда звон колокольчика над дверью возвещает о чьем-то приходе.

Это Кей. Он нерешительно заходит внутрь.

– Простите. Можно войти?

Если Эния и удивлена его появлением, она ничем этого не выдает.

– Из-за тебя у меня будут неприятности, парень.

Он окидывает взглядом мое платье, и я чувствую, что опять краснею.

– Что ты тут делаешь? – спрашиваю я, взглянув на Энию, а затем понижаю голос до шепота: – Я думала, мы встретимся позже.

– Я здесь, чтобы расплатиться, – объясняет он, достав из кармана монеты. Он кладет их в руку Энии, добавив сверху еще одну, которая, звякнув, ложится на остальные. – Эния, ты не могла бы оставить нас на минуту?

Она пробует монету на зуб и подмигивает ему.

– Я могу оставить вас на несколько минут. – И исчезает в подсобке.

Кей подходит ближе и обеими руками обнимает меня за талию. Сплетя пальцы он улыбается, глядя мне в глаза в большом зеркале в полный рост.

– Я хотел увидеть тебя в платье до завтрашней церемонии, – говорит он, разглядывая мою фигуру. – И могу сказать, что я не разочарован.

Я прислоняюсь к нему, расслабившись в его объятиях и наслаждаясь моментом, когда мы только вдвоем.

– Это лучше, чем стоять перед сотнями людей.

Мы плавно покачиваемся в такт биению наших сердец.

– Помнишь, как мы заснули, играя в прятки?

Я улыбаюсь.

– В кладовке для провизии.

Нам тогда было по одиннадцать лет. Мессер был водящим, и ему надоело искать нас уже через пятнадцать минут. Мы продолжали прятаться несколько часов. Это ввергло всю рощу в панику, но наше укрытие было обнаружено только вечером, когда в кладовую явились работники кухни, чтобы приготовить ужин.

– В тот день я и сказал маме, что женюсь на тебе, когда придет время выбирать пару. – Он слегка ослабляет кольцо объятий, чтобы я могла повернуться к нему.

Я обвиваю руками его шею и притягиваю к себе для поцелуя. Это поцелуй, полный накала и желания. Он обхватывает ладонями мое лицо, углубляя его, и я едва сдерживаю стон, готовый вырваться из горла.

Отстранившись, Кей смотрит на меня, и его глаза улыбаются.

– Я не мог выбрать лучшую невесту.

Сглотнув неожиданный ком в горле, я подношу к губам его руки и целую костяшки пальцев.

– Для меня большая честь, что ты выбрал меня.

Он притягивает меня к себе для еще одного поцелуя.

– Увидимся завтра.

Я киваю.

– Хорошо.

Затем, будто попытавшись остановиться, но не сумев, он целует меня в последний раз. От этого поцелуя у меня перехватывает дыхание, я сгораю от желания и едва не лопаюсь от переполняющего обожания к этому мужчине. Когда он наконец отстраняется, я осознаю, что гул в груди стал сильнее. Будто там что-то… сотрясается.

Я провожаю его взглядом до двери, и моя улыбка исчезает, как только я убеждаюсь, что он ушел. К глазам подступают слезы, и я делаю над собой усилие, чтобы сдержать их, когда Эния возвращается из подсобки и начинает переживать из-за складок, появившихся на ткани платья.

Осознание обжигает горло, как раскаленные угли, всю дорогу до дома. И когда я вхожу в свою комнату, сквозь защиту наконец прорывается первая слеза.

Экер внимательно смотрит на меня.

– Что произошло? – Он поднимается с пола, двигаясь медленно, словно боится меня напугать.

Я качаю головой и сажусь на край кровати, чтобы расшнуровать ботинки.

– Джови.

Снова он назвал меня этим именем.

Я не могу сдержать слез, они текут по лицу и падают на ботинки.

Опустившись на колени, Экер останавливает мои дерганые движения, накрыв мои руки своими. Он уже во второй раз прикасается ко мне.

Я зажмуриваюсь, но слезы продолжают течь из глаз.

– Каково это? – Я высвобождаю руки из его ладоней, не желая, чтобы он меня утешал. – Каково это, когда кто-то использует на тебе свою силу?

Он резко втягивает воздух и откидывается, так что я вижу только его колени.

– Это зависит от обстоятельств. Большую часть сил легко распознать, поскольку они связаны с физическим миром: с водой, с огнем, с грубой силой. Но то, что связано с психикой, обнаружить сложнее. А в чем дело? Что ты, по-твоему, почувствовала?

Прижав ладонь к груди, я набираюсь смелости и встречаюсь с Экером взглядом.

– Словно что-то кричало внутри, – шепчу я.

Его взгляд перемещается с моей руки, прижатой к телу, на лицо.

– Твоя магия хочет защитить тебя. Она может действовать рефлекторно.

Есть еще кое-что, что я пока не могу выразить словами: вторжение запаха и вкуса, словно Кей превратился в ощущение солености, мягкости и любви.

Я вытираю слезы.

– Мне надо принять душ.

На лице Экера написано беспокойство, но он встает, чтобы мне не мешать.

– Я буду на крыше. Не торопись.

Я жду, когда он уйдет, затем встаю на колени и достаю из-под кровати жестяную корзинку, в которой хранятся старые альбомы для рисования. На каждом из них значится мой возраст, когда я получила этот альбом, и, перебрав их, я нахожу тот, который ищу. Я развязываю бечевку, скрепляющую альбом, полученный мной в четырнадцать лет, и перебираю листы в поисках нужного рисунка, на котором изображен Кей. Я пролистываю рисунки рыб, лодок и деревьев, скучные и безжизненные. И останавливаюсь, когда нахожу его – мой первый набросок человека. Кея.

Мы провели весь день, забираясь на расколотый ствол дерева, стоявший на некотором отдалении от рощи. Мы каждый раз забирались на его нижний сук, который мог выдержать нас всех, и прыгали с него в океан, находящийся внизу, где-то метрах в девяти. Кей уговорил меня остаться, посидеть на этом суку еще и полюбоваться закатом, пока остальные плыли к роще.

Это был хороший день. Я помню, что была тогда счастлива. Нет, не счастлива, а… довольна.

Но все изменилось, когда он коснулся моей руки. В животе все сжалось, пока мы смотрели, как солнце опускается все ниже и ниже за горизонт. Теперь я видела Кея… в другом свете. Его волосы, щеки, нос и губы – на них было так приятно смотреть. Я попыталась не пялиться, но не смогла. Он заметил, что я украдкой поглядываю на него, и не стал скрывать улыбку, тронувшую его губы.

И поцеловал меня. Просто легонько коснулся губами уголка моих губ – настолько целомудренно, насколько это вообще возможно.

До этого я рисовала только природу и какие-то случайные предметы, но людей – никогда, ибо меня пугали сложные пропорции человеческих лиц и те эмоции, которые они могут выражать, но после того дня я была полна решимости разобраться в том, как это делать.

Штрихи были слишком толстыми, безжизненными, брови получались чересчур широкими, а глаза – маленькими. Я провожу пальцами по этому скверному рисунку, и мне тошно от того, что на него падают слезы и размазывают древесный уголь.

Впервые с семилетнего возраста я плачу, плачу, плачу и не могу остановиться.