Я стараюсь держаться в тени, под навесами. Гвардейцы посменно патрулируют мосты, делая предупреждения тем, кто не соблюдает комендантский час. Они поймали парочку подростков, которые шныряли поблизости, но не отправили их в камеры.

Им повезло.

Я останавливаюсь на первом ярусе рядом с южной сторожевой башней, стараясь держаться к ней поближе, чтобы гвардейцы наверху меня не заметили. Последние несколько дней то и дело шли дожди, но, к счастью, на волнах нет белых барашков. Я снова осматриваюсь, затем удостоверяюсь, что нож на бедре закреплен надежно.

Потом я спрыгиваю с уступа и ныряю в океан, держа руки и ноги вместе, чтобы войти в воду тихо, не поднимая брызг.

Я подплываю к лесенке, висящей под Главным мостом. Она скользкая и облеплена ракушками и водорослями, но мне удается подняться по ней и забраться на нижнюю часть моста. Балки не в лучшем состоянии. На каждом шагу ноги скользят, а в тридцати сантиметрах впереди все погружено во тьму. Я подумываю о том, чтобы повернуть обратно. Мост тянется через всю рощу, и при таком темпе я могу не успеть добраться туда до рассвета.

И все же грызущее беспокойство заставляет меня сделать еще шаг, чтобы получить ответы на вопросы и… помочь. Если это окажется в моих силах.

Следующую пару часов я осторожно пробираюсь по перекрещенным балкам. От одного края моста к другому, молясь, чтобы следующий шаг не закончился падением в океан. Плыть отсюда до рыбацкого причала недалеко, но там ходит больше всего гвардейцев – из-за подростков, которые ночами тайком часто пробираются к лодкам.

Только оказавшись на расстоянии вытянутой руки от тюремной камеры, я понимаю, что у меня все-таки получилось. Спасибо богам.

Упершись ладонями в камни мэнджи, я даю мышцам минутную передышку. Я не напоминаю себе, что предстоит еще и обратный путь, я и так уже на грани. До восхода не больше часа, а значит, у меня есть всего лишь три часа до того, как я должна буду явиться на тренировку.

Я заглядываю в щель между камнями, из которых сложена стена камеры. Свет фонаря, висящего по другую сторону деревянной двери, проникает через прутья решетки, так что виден силуэт одного из охранников, стоящего неподалеку. Мой взгляд падает на воина Кенты, прислонившегося к противоположной стене, лицом ко мне.

Одно колено согнуто, на нем сложены его скованные руки. Кажется, он спит, опершись о стену затылком. Мерцающий свет падает на одну сторону его тела, а другая погружена в темноту. Он выглядит убийственно красивым, даже несмотря на следы побоев и изможденный вид.

Он открывает глаза.

Он не может меня видеть, но его взгляд устремляется ровно туда, где я стою. Затаив дыхание, я опускаюсь на корточки, балансируя на узком – всего несколько сантиметров – деревянном выступе и рискуя свалиться в воду.

Его взгляд опускается, следуя за моим движением.

– Смотрите, кто пришел, – мурлычет он, но разобрать его слова нелегко из-за хрипотцы в голосе. – Маленькая воровка.

– Я не воровка. Я никогда ничего не крала у того продавца на Рынке.

– Но кое-что ты все-таки забрала.

– Это была случайность.

Размерами камера напоминает ящик. Если бы он попытался лечь на спину, то не поместился бы в ней. Цепи на его запястьях и лодыжках звенят, когда он придвигается ближе, и его лицо становится четче, хотя он отдалился от источника света.

Его глаза настороженно блестят, что удивительно, учитывая его состояние. Одежда и кожа покрыты слоем грязи, на лице засохшая кровь, а синяки кажутся еще более заметными, чем день назад.

Уголок его рта приподнимается в масляной улыбке, он смотрит мне прямо в глаза через щель в камнях.

– А то, что ты попыталась отрезать мне пятку, – это тоже была случайность?

Я улыбаюсь ему в ответ.

– Нет.

Его зубы блестят, когда он говорит:

– Похоже, ты очень непослушна.

– Этот вывод основан на том, что я полоснула тебя, действуя в целях самообороны?

– Этот вывод основан на том, что ты сейчас здесь.

Что ж, тут он не ошибся.

– Ты хотел, чтобы я уделила тебе внимание, – говорю я. – Теперь оно у тебя есть.

– Дай угадаю. Тебе рассказал тот паренек.

Я ощетиниваюсь.

– Этот паренек, – со злостью бросаю я, – будущий предводитель Элэхи, и ты мог бы изобразить уважение, говоря о нем.

– А ты всегда так о нем говоришь? Будущий предводитель Элэхи… – Он насмехается надо мной.

– Зачем ты явился сюда?

Теперь он улыбается по-настоящему.

– Разумеется, за тобой.

Меня пробирает дрожь. Хотя меня по большей части закрывает стена, у меня такое чувство, будто он может видеть меня всю. Его слова вызывают у меня сильную реакцию. Страх это или отвращение, я не знаю.

– Что тебе от меня нужно?

Он продолжает улыбаться, но теперь в его улыбке нет ни горечи, ни снисходительности. Он склоняет голову набок, затем возвращается в исходное положение, расслабленно прислонившись спиной к стене.

– Я не могу тебе сказать.

– Что?! – Я выпаливаю это слишком громко и сразу же смотрю на решетку в двери, проверяя, на месте ли охранник. Его силуэт все так же неподвижен в мерцающем свете фонаря. – Ты хотел поговорить со мной. – Я возмущена, но говорю уже тише. – Так говори.

Он качает головой.

– Я тебе пока не доверяю.

– Не доверяешь? – повторяю я, не веря своим ушам. – А это тут при чем?

Какое-то время он пристально смотрит на меня.

– Бринн. – В его устах мое имя звучит как вопрос, будто он пробует его на вкус. – Такое ощущение, что это имя тебе не подходит.

Я совершенно точно уверена, что он нарочно меня раздражает.

– А как зовут тебя?

– Экер, – отвечает он.

– А фамилия у тебя есть?

Он пропускает мой вопрос мимо ушей.

– Надеюсь, тебя не отчитали из-за меня.

Может, он и находится в камере, но разговор явно будет проходить на его условиях.

– Кей не разговаривает со мной так, как с тобой.

– Приятно это слышать. – Он меняет позу, когда о стену разбивается волна, плеснув в камеру водой и обрызгав камни. – Если учесть, что он готов сделать с тобой.

– Если ты имеешь в виду мое пребывание в этой камере, то можешь быть уверен – я заслужила это наказание.

И вот опять – эта улыбка, которую он использует как оружие.

– О, в этом я не сомневаюсь. – Он подходит ближе к стене, звеня цепями. – Но я имею в виду другое. – Я сглатываю, боясь спросить, что именно.

Теперь он находится так близко к щели в стене, насколько это возможно.

– Скажи мне, что ты помнишь о своем детстве?

Среди элэха нередки случаи, когда дети следуют по стопам родителей и перенимают у них ремесло. Рыбаки берут детей в море сызмальства, иногда всего через несколько дней после того, как те появляются на свет. Как мне рассказывали, родители часто брали меня с собой, когда уплывали на рыбалку.

Когда мне было семь лет, поисковая группа обнаружила меня в лодке – одну, без единой подсказки, которая могла бы объяснить, куда делись родители и что с ними произошло. Тайна их исчезновения помогла увековечить легенду о гигантском кальмаре, который якобы утащил их на дно, но скорее всего они пропали, потому что занимались подводной охотой и забыли привязаться к лодке. И к тому времени, когда они осознали свою ошибку, лодка, дрейфуя, успела уплыть слишком далеко, так что им было не под силу ее догнать.

Я помню последующие дни, помню, как красивая женщина прижимала меня к себе, а я все плакала и плакала – то была мать Кея Фейлин. Это мое самое раннее воспоминание – она и сероглазый мальчик, которому очень нелегко было сдержать любопытство, когда он смотрел, как мать держит меня на руках и прижимает к себе.

Внутри постепенно зарождается чувство, будто передо мной находится дверь, которую я не открывала очень, очень давно.

– Почему ты такая грустная? – спросил мальчик, когда его мать задремала, продолжая обнимать меня.

Я прошептала:

– Я не знаю.

Я помню, что меня обескуражило, когда слезы вдруг иссякли, несмотря на грызущую боль в сердце. Я помню, какой чужой казалась эта женщина, пытавшаяся утешить меня, помню, как хотелось вернуться домой.

Но я абсолютно ничего не могу вспомнить ни о родителях, ни о том доме, куда так жаждала вернуться.

– Родители Кея взяли меня к себе после того, как мои родители погибли, но… я ничего не помню до семи лет, – отвечаю я.

По его глазам я вижу, что ответ и так был ему известен.

– Они согласились привести тебя сюда, при условии что я… – Он наклоняет голову, подбирая слова. – Что я дам им гарантии, что не раскрою тебе слишком много, так что задавай правильные вопросы.

– Что ты имеешь в виду?

Он пристально смотрит мне в глаза.

– Думаю, ты и сама это знаешь.

Дать гарантии? Он что, имеет в виду клятву на крови? Говорят, что эта клятва магическим образом связывает человека с данным им словом. И если он нарушит его, то умрет.

Еще одна сказка, обыкновенное народное поверье.

– Клятвы, о которых ты толкуешь, ненастоящие. – В ответ он приподнимает бровь. – Все это чепуха, – продолжаю я. – В детстве мы с Кеем делали вид, будто даем такие клятвы. Мы кололи пальцы иголкой и клялись своими жизнями, но никогда не падали замертво и не испускали дух, если нарушали эти клятвы.

Он качает головой.

– Вам не хватало важного элемента, связующего звена, которое скрепляет данное обещание и делает его значимым, настоящим.

Я опять вспоминаю то старое поверье и стишок, который к нему прилагался: Кровь сливается, доверие соединяется, нами эта земля засевается…

– Земля. – Он кивает. – Но в Элэхе нет земли.

По его многозначительному молчанию я понимаю, что это не так.

Я выдыхаю, когда меня осеняет.

– У капитана есть земля Кенты.

Нас отделяет друг от друга всего несколько дюймов каменной стены, и наши взгляды снова встречаются сквозь щель.

– Эта земля была старой. Думаю, ей было несколько веков, так что эта клятва со временем ослабеет. Я уже чувствую, как ее оковы слабеют. И чем о большем ты сможешь догадаться сама, тем скорее они распадутся.

– Допустим, я тебе верю, – с сомнением говорю я. – Если магия, клятвы на крови и боги знают, что истинно, а что нет, зачем заключать договор, нарушение которого может тебя убить? Если ты действительно дал Рену клятву на крови.

– Я знал, что они не позволят тебе поговорить со мной наедине и, скорее всего, отправят кого-то, чтобы он защищал тебя. – Он задумчиво склоняет голову набок. – Мне нужно было увидеть это в действии.

– Увидеть что?

Он какое-то время молчит, и я понимаю, что клятва не позволяет ему сказать слишком много.

Он досадливо вздыхает.

– Ты его любишь?

Я смущена и немного раздражена его бесцеремонным вопросом.

– Это личное, тебе не кажется?

Он молчит.

– Да, я люблю его, – отвечаю я. – Он мой самый близкий друг.

Он качает головой и издает тихий смешок.

– Пожалуй, это худшее признание в любви, которое я когда-либо слышал.

– Я не знала, что ты хочешь, чтобы я читала тебе стихи о его глазах.

– Самый близкий друг, – повторяет он, как будто у него есть масса времени, чтобы обдумать мои слова. – Я бы сгорел со стыда, если бы моя Сопряженная Пара так меня назвала.

– Хорошо, – шиплю я сквозь стиснутые зубы. – Расскажи мне о своей Паре. Что тебе нравится в ней больше всего? – Если, конечно, у него есть жена. Учитывая его внешность – он так красив, что на него трудно смотреть, – я думаю, что да, хотя характер у него отталкивающий.

Его улыбка становится печальной.

– У нее прекрасные глаза, – тихо говорит он, словно погружаясь в воспоминания. – Они и карие, и зеленые, и янтарные, как цвета всех времен года. Я повсюду искал такие глаза, как у нее, но не находил ничего, что могло бы с ними сравниться.

Если честно, мне не нравится, как искренне он это говорит.

– Как трогательно, – иронизирую я, позволяя раздражению просочиться в голос. – Она, должно быть, беспокоится о тебе.

Он качает головой.

– Уверяю тебя, я беспокоюсь о ней больше.

– Ей повезло.

– Осторожно, – растягивая гласные, произносит он. – В твоем голосе слышится горечь. Это из-за того, что ты не испытываешь ни малейшего романтического интереса к тому, за кого собираешься выйти замуж?

– Причина, по которой меня посадили в эту камеру, – выпаливаю я, ощущая одновременно смущение и злость, – состояла в том, что мы с ним нарушили Правила Границ. Ты знаешь, что это такое?

Он больше не улыбается.

– Я слыхал об этих заветах элэха. Это пародия на традиции Кенты, созданная для того, чтобы держать народ в узде.

Все остатки моего стремления быть с ним милой испаряются.

– Капитан не диктатор. Он добр. Он взял меня к себе, когда у меня никого не осталось.

Теперь в его глазах тоже вспыхивает огонь.

– А как насчет твоих родителей? Где они?

– Они умерли.

– Ты видела их тела?

– Не важно, что именно с ними случилось. Их больше нет.

Он цокает языком, и на его лице появляется выражение отвращения.

– Я не смогу тебе помочь, если ты предпочитаешь прятать голову в песок.

– Помочь мне с чем?

Он качает головой.

– Это неправильный вопрос.

Если бы я смогла дотянуться до него сквозь стену, то задушила бы его.

– Когда там, на Рынке, ты обвинил меня в воровстве, ты пытался… – Я замолкаю, не решаясь облечь подозрения в слова на случай, если ошибаюсь. – Ты пытался мне помочь?

– Да. – В его голосе звучит что-то похожее на нетерпение.

– Потому что тебе кажется, будто мне грозит опасность?

Его выразительное молчание не оставляет сомнений.

– От кого?

Волны накатывают все чаще, быстрее, прилив поднимается вместе с луной. Это кажется предзнаменованием того, что меня ждет. Мои родители, мое прошлое, отсутствие воспоминаний… Он намекает на что-то важное. Я сглатываю комок в горле. Ощущение такое, будто он хочет сказать, что я не…

Я не элэха.

Мне не нужно, чтобы он озвучивал это. В глубине души я давным-давно чувствовала, что я другая. Но узнать об этом от незнакомца я не хотела.

Меня охватывает паника, она стесняет легкие, грудь, и я едва не падаю с узкого уступа.

– Все, на этом мы закончим.

Он улыбается, не разжимая губ, но не пытается заставить меня передумать или спровоцировать. Обхватив согнутой рукой колено, он кивает.

– Будь уверена, Бринн, в свое время все раскроется.

В его словах есть некий скрытый смысл, он хочет, чтобы я разгадала какую-то загадку. Это похоже на игру.

Но я не хочу в нее играть.

– Наслаждайся отдыхом в Элэхе. – Я встаю. – Судя по всему, тебе придется провести здесь еще какое-то время.

Обратный путь до южной башни долог, и я все время прокручиваю в голове наш разговор. Я думала, что беседа с ним наедине, без посторонних, утолит мое любопытство, но, похоже, все вышло ровно наоборот.

Добравшись до конца моста, я вспоминаю совет, который мне дал Мессер.

Достав кинжал из-за пояса, я провожу пальцами по черному лезвию и истертой рукоятке, чтобы запечатлеть их в памяти. С колотящимся сердцем я поднимаю кинжал над водой и разжимаю пальцы.

И он почти сразу же исчезает, упав в темную бездну.