Я поднялась по ступенькам на сцену, глядя на мольберт с натянутым холстом. Аплодисменты в зале звучали как слабое жужжание в ушах – все звуки заглушал грохот сердца в груди.

Лицо покраснело, когда я оказалась в центре под прицелом прожекторов. Живот скрутило, к горлу подступил ком. Мне было плохо. Мне было слишком жарко. Я физически ощущала взгляды сотен вампиров в зале – они ждали, возбужденные, как будто смотрели на очередного новичка, которого вот-вот отправят под нож.

Я остановилась возле мольберта, увидела палитру с красками на деревянном стуле и вдруг ощутила резкое болезненное сожаление. Как же глупо и самонадеянно я думала, что смогу справиться с Аукционом, выбрав в качестве выступления живопись. Дело было не только в том, что я не подготовила план. Просто я была недостаточно хороша. Потенциал? Талант? У меня не было ни того, ни другого. В лучшем случае – посредственность.

Безумный отчаянный порыв шепнул, что еще не поздно. Что я могла бы исполнить, например, «трюк Иована».

Но Эйб объяснял, что, выбрав номер, ты не можешь его заменить. Это автоматически дисквалифицирует тебя, а судьба дисквалифицированных – как у тех, кого не купили, если не хуже.

Импульс угас, и я сникла. Было слишком поздно менять курс.

Я судорожно вдохнула и поняла: готова я или нет – надо начинать. Я схватила палитру, села на табурет и уставилась на белый холст. Я пыталась придумать, что нарисовать – подошло бы что угодно, – но в голове было так же пусто, как на холсте.

«Помолись за меня Богам Морроу, Айлин. Пожалуйста».

Слова Тэнси, сказанные перед ее выступлением, эхом отдались в голове, пробив трещину в пустоте, наполнившей разум. Глаза широко открылись, когда в голове всплыла идея – ужасная, просто чудовищная идея, родившаяся на дне сознания, вцепившись когтями в мой рассудок.

«Нет, – прошептал внутри испуганный голос. – Не делай этого, Айлин».

Но идея не уходила. Она вцепилась сильнее, насмехаясь надо мной, подстрекая, дразня… предлагала сделать то, что я поклялась себе никогда – никогда – не делать.

– Ты справишься, Хендерсон, – раздался внезапный шепот Кайлона, брошенный вне микрофона. Он стоял у края сцены, недалеко от меня, подняв вверх большой палец.

Но я не почувствовала поддержки. Я была в панике. Потому что то, что сказал Кайлон, по сути означало: пора начинать. А я была слишком напугана своей единственной возможностью, чтобы шевельнуться.

Я взглянула на зал. Из-за яркого света он выглядел как черная бездна, готовая поглотить меня. Мне просто хотелось увидеть лицо Рагнора – хоть на секунду. Хотелось, чтобы он дал понять: он выкупит меня.

Но тьма была слишком густой. Как и холодное леденящее осознание: я одна.

И решение было принято.

Я закрыла глаза, глубоко и судорожно вдохнула и – с гулким стуком – уронила палитру на пол. Затем вонзила ногти в левую руку. Я не поморщилась; это ощущение было слишком знакомым. Ногти разорвали кожу, выступила кровь.

«Пожалуйста, – беззвучно молила я, ненавидя себя за то, что собиралась сделать. – Если вы слышите, отзовитесь…»

Я услышала охи и ахи из зала, но они доносились словно из-под воды. Все мои чувства сосредоточились на том, как кровь стекала из раны.

Мягкий, почти нереальный ветерок коснулся лица, когда я открыла глаза и прижала кровоточащую руку к белому холсту, размазывая кровь по поверхности, а затем позволила руке опуститься. Странно, но ветер стал чуть сильнее, будто окутал меня прозрачным покрывалом, когда я начала рисовать пальцами.

«Пожалуйста, – с отчаянием думала я, вырисовывая силуэты трех мужчин. – Помогите мне».

Я не хотела покидать Лигу Рэйна.

Я не хотела, чтобы меня купил кто-то, кроме Рагнора.

Я хотела остаться.

И сейчас, утопая в самоненависти и страхе от того, на что пошла… я понимала, что это был мой единственный шанс.

Тихо, едва слышным, надломленным шепотом, продолжая рисовать, я начала петь:

Я прорисовала ярко-красные тела и мягко добавляла им черты, не спеша напевая:

Кровь засохла слишком быстро, и я вновь разорвала кожу – хлестнула новая порция, заливая пальцы. Рука задрожала, но я вернула ее к холсту, заставив себя – через все внутренние преграды и стены – вытащить на поверхность воспоминания о детских сказках, что когда-то рассказывал мне отец… о Богах Морроу.

Я провела большим пальцем над глазами мужчин, вырисовывая им брови. Потом окунула палец в кровь и начала наносить фон. Ветерок усилился, ласково отгоняя пряди волос от моего лица, словно пытаясь унести прочь и мое отчаяние.

Дышать становилось все труднее – ветер превратился в непрекращающийся поток, не желавший стихать. Но я все так же вертела пальцами по полотну, вырисовывая языки пламени из преисподней. Я выбрала самый темный оттенок красного, какой только смогла, а голос мой становился все громче и напряженней.

«В чаще – колодец, там кровь струится», – шептала я, рисуя контуры далеких деревьев, ветер душил меня в ответ.

«Рвет он землю, как клинок», – пела я, проводя пальцами по небу, что рождалось в багровом сиянии, в то время как ветер щекотал кожу, поднимая мелкие волоски.

«Трое в злате – в тени лица», – ласково заскользила костяшкой пальца по лицам нарисованных мужчин, откидываясь назад и чувствуя, как ветер сдавливает горло.

«Боги Морроу пришли сюда».

На полотне были изображены три фигуры плечом к плечу – их тела были лишь силуэтами, а лица выражали единый гнев – таково было мое намерение. Они стояли в самом пекле огненного леса, а небо за ними затянуто дымом. Картина была расплывчата – кровь была единственным цветом, – а мои навыки далеки от профессионала, но достаточны для моей просьбы.

Это было мое молитвенное послание Богам Морроу – я умоляла о пощаде, о спасении от ада Аукциона, от страха, истерики, боли и тоски, что душили меня изнутри. Дрожа, я поднялась на ноги и, боясь реакции, повернулась к зрителям. Лишь тогда до меня дошло – почти минута прошла с конца моего выступления, а зал молчал.

Это молчание только разжигало ужас.

Я смотрела в зал – а там повисла тишина, какой прежде не было. В толпе я узнавала черное покрывало, но оно, казалось, застыло. Все замерли.

Я моргнула.

И аукционного зала больше не было.

Я оказалась на бескрайнем поле, усеянном увядшей серой травой и бледно светящимися белыми цветами, а над головой раскинулось пустое небо – оттенок его напоминал фиолетовый с вкраплениями оранжевого. Это место казалось мне знакомым, словно я уже бывала здесь раньше, но я знала, что это невозможно – иначе я бы помнила. Легкий ветерок нес за собой запах моря, нежно играя с моими волосами.

Внезапный яркий золотой локон упал на глаза – я схватилась за волосы, ощущая, как сердце бешено колотится в груди. Больше не было того грязно-коричневого цвета – волосы вновь обрели свой естественный светлый оттенок, словно вся краска вдруг растворилась в воздухе.

Резко подняв голову и отпустив волосы, я обвела взглядом поле, глаза метались в поисках хоть какого-то ориентира, – где же я?

Ведь я больше не была в Лиге Рэйна.

Я точно не в Новой Англии.

Но существовало ли на Земле такое место? Настолько тихое и одновременно холодящее душу, где в безоблачном, беззвездном, бессолнечном небе не распознать ни единого оттенка?

Сердце гулко билось в ушах, и я сделала шаг вперед, но шорох справа заставил меня резко обернуться, и в горле застрял крик. На мгновение я подумала, что мне это показалось, но вскоре в нескольких шагах от меня что-то зашевелилось среди увядших колючек.

Я осторожно подошла ближе, пока не оказалась прямо перед движущимся существом среди сухой травы.

Это была птица. Странная голая птица с головой орла, телом фазана, длинным хвостом, похожим на крысиный, и большими бесперьевыми крыльями. Кожа ее была такого же серого цвета, как трава вокруг, движения резкие и дерганые, глаза плотно закрыты – словно она боролась с невыносимой болью.

Я присела перед птицей, не в силах наблюдать, как она корчится на земле. Похоже, она почувствовала меня, так как замерла, раскрыв белый клюв, и издала мучительный стон, совсем не похожий на птичий.

Но я не могла просто сидеть и смотреть, как она страдает. Я осторожно взяла птицу на руки, села на сухую хрустящую траву и начала гладить ее, как кота.

– Все будет хорошо, – солгала я, понимая, что птица близка к своей смерти. – Все будет хорошо.

Веки птицы задрожали, а затем приподнялись, раскрыв пару темных, как рубины, глаз. Эти рубины смотрели прямо в душу, и в них было гораздо больше чувств, чем просто ужасная боль, – там жила печаль.

Это разорвало меня на части, словно я смотрела на старого друга, который готов сделать последний вдох. Не в силах сдержаться, я разрыдалась, заливаясь слезами.

– Не умирай, – умоляла я, – пожалуйста, не умирай.

Я затаила дыхание, когда увидела, как в глазах птицы выступили слезы, зеркально повторяя мои.

Дрожа, я смотрела, как ее веки опускаются, а слезы катятся по лицу, падая на землю.

Птица перестала двигаться.

Она умерла.

И вместе с ней будто умирала и я.

– Нет! – закричала я, прижимая птицу к себе; слезы лились потоком, как прорвавшаяся плотина. – Нет, нет, нет… – всхлипывала я, горюя о ней как о своей собственной плоти и крови. Как будто знала ее всю жизнь, хоть и увидела впервые.

Безысходность была невыносима. Казалось, я больше никогда не смогу мечтать, чувствовать, надеяться.

Будто сам Бог умер.

Что-то шевельнулось у меня на коленях, и я резко открыла глаза. С ужасом я наблюдала, как птица разлагается на глазах – тело распадается на пыль от кончика хвоста до макушки.

Я пыталась удержать ее в руках, не отпускать, но с каждым мигом все труднее было удержать не тело, а уже пепел.

Все внутри меня разбилось вдребезги, и я смотрела, как ветер уносит пепельные крупицы, пока они не превратились в крошечные точки вдалеке.

Голова рухнула на грудь. Я была разбита. Не знала, как смогу жить дальше. Как выжить, если внутри меня словно дробят на мельчайшие части.

Но затем я заметила пятно травы, на котором сидела, – ужас, боль и невыносимая скорбь сменились благоговением.

Потому что это пятно больше не было увядшим.

Оно было таким же зеленым, как спелый болгарский перец. Настолько зеленым, что смотреть на него было почти больно.

Подняв голову, я огляделась, сердце колотилось в груди, – остальная трава оставалась увядшей. Только это пятно вдруг стало здоровым.

Я подняла дрожащую руку, но тут же вздрогнула от боли. Ах да, я же ее порезала. Но почему же вдруг начало болеть? Когда я держала птицу, боли не было. Теперь же рана перестала кровоточить и только пульсировала.

Застыв на месте от нового шока, я увидела, как рана медленно затягивается, словно невидимая игла сшивает ее обратно. Потом шов исчез бесследно, меня будто никогда не резали.

Я обвила себя руками, охваченная внезапным страхом. Я подняла глаза к небу и увидела, как оно начало искажаться и рябить.

И, как с раной и птицей, весь мир – как сон – начал искажаться, будто кто-то неуклюже приподнимает занавес, чтобы возобновить спектакль после антракта.

Небо погрузилось в темноту. Здоровое зеленое пятно превратилось в ослепительно освещенную сцену с мольбертом и полотном, залитым кровью. Оставшаяся увядающая равнина сменилась черной бездной, которая была залом.

Я вернулась в зал Аукциона.

Будто все, что случилось, произошло лишь в моей голове. Я стояла рядом с готовым полотном. Тот странный, нежный ветерок исчез. Я откинула волосы и облегченно опустила плечи. Коричневый цвет вернулся. Или, может, он и не исчезал вовсе.

Подняв взгляд, я уставилась на зрителей и нахмурилась. Как и прежде, они казались недвижимыми. Были ли они в шоке? Они тоже очутились в том поле?

Потом я повернулась к ведущему – Кайлону, который стоял у края сцены и, казалось, говорил с кем-то. Но что-то было не так. Рты не двигались. Тела тоже.

В голове сработала тревога, и я подошла к краю сцены, присела перед Кайлоном и его спутником, чтобы лучше рассмотреть их. Они словно застыли во времени, как настоящие куклы в музее восковых фигур.

Сердце колотилось так громко, что я услышала шум в ушах, когда осмотрела первый ряд – там сидели новички из оставшихся Лиг. Они все смотрели на сцену, но, как и ведущий, казались застывшими, с неподвижными выражениями лиц, словно живые портреты. Я даже не видела, как они дышат.

Колени подкосились, и я рухнула на пол, дыхание перехватило – я задышала слишком быстро. Потому что то, что я увидела, не могло быть настоящим. Не могло.

Я смотрела на вампиров, пока секунды тихо текли, а никто не шевельнулся.

Значит, я была единственной, кто чувствовал ход времени.

Для всех остальных – время остановилось.