Окончив очередной полет над городом, Китти ушла отдохнуть в свою комнату, которую она разделяла с недавно принятой на службу библиотекаршей Инессой.

— Честно говоря, надоели мне эти полеты хуже горькой редьки, — жаловалась девушка-пилот, силясь вылезть из своего зеленого комбинезона и воюя с его упрямыми застежками. — Эта служба стоит мне поперек горла.

— Что ж так? — удивилась ее сожительница, хорошенькая блондинка с аккуратно завитыми локончиками. — Как будто раньше ты увлекалась своей работой, взялась помогать доктору в его экспериментах… Разочаровалась, значит.

До прихода Китти она писала что-то в тетрадке изящной серебряной авторучкой. Теперь сидела с задумчивым видом и вертела ручку в пальцах.

Девушка-пилот пожала плечами.

— Да, разочаровалась. А ведь вначале вся затея действительно очень меня захватила. Знаешь, как я сюда попала? В прошлом году, когда стало ясно, что мое замужество не удалось и надо разводиться с Педро, настроение у меня получилось такое, что хоть вой. Однажды, после крупной размолвки с этим пьяницей, я пошла, куда глаза глядят, забрела в парк и там наткнулась на Диогена, разгуливавшего с фонарем…

— Знаю, — хихикнула Инесса. — Он любит расхаживать с зажженным фонарем среди беда дня. Говорит, что ищет человека… Чудак! Р… р… и… и…

— Так оно и было, — улыбнулась Китти. — Помню, на нем была его древне-греческая хламида не первой свежести и зажженный фонарь в руке. Застав меня плачущую на скамейке, старикашка страшно обрадовался, стал приводить меня в чувство, утешать, а затем уселся на своего конька и давай проповедывать философию безмятежности, стоицизма и отречения от земных благ, призывал убить в себе всякие чувства и страсти, взамен обещая мне безмятежное счастье, душевное спокойствие и неуязвимость от семейных неурядиц… А, чтоб тебя!..

В сердцах Китти рванула непослушную застежку.

— Как видишь, я так и не стала безмятежной, — сказала она с виноватым видом. — Да, но тогда я как бы обалдела и решила отдать все свои силы распространению его идей. Как раз в то время лечебница приобрела вертолет, и мне предложили место пилота. Я с радостью приняла предложение и стала летать с доктором Альхиппи, испробуя на жителях города изобретенные им волны теле-внушения.

— И теперь ты разочаровалась? Почему?

— Думала, что будет интересная работа в социально-воспитательной области, что приму участие в создании нового счастливого безмятежного мира, буду бороться за всеобщую любовь, миролюбие и так далее. А что вышло из моих планов? Получилась нудная лямка, развращение публики, игра на сексуальных инстинктах под видом пропаганды безмятежности. Ведь кроме передач сочиненных самим доктором антивоенных песенок, восхваления безмятежного образа жизни и так далее, мой эротоман ставит порнографические пластинки, передает на волнах теле-внушения возбуждающие песенки, под действием которых на улицах происходит черт знает что!.. Прямо-таки карнавал разврата… Даже смотреть тошно.

— Р… р… р… и… и… — звонко рассмеялась Инесса, как-то по особому выдавливая сквозь зубы звук «р», так что смех у нее получался переливчатый, с присвистом, похожий на птичье чиликание в тропических джунглях. — Р… и… Да неужели так уж тошно, Киттенька? А может быть всего навсего завидно? Ведь у нас здесь скука собачья. Работа и никаких развлечений. Вокруг одни полупомешанные политиканы и ни одного интересного мужчины. А островитянам что? Лафа! Им на все наплевать. Знай, пляшут себе и целуются. Ребятишки же ихние тем временем стоят в очередях за долариканскими бобами. Скажи честно, Китти-дорогуша, разве на тебя эти эротические пластинки и любовные вздохи не действуют?

Китти рассмеялась неискренне.

— Да нет. Мы же носим специальные наушники. Ничего не слышно. Но глядеть противно. Ты смотри, Инесса, не попади ненароком в радиус действия наших волн. Взбесишься, как кошка весной.

— P…p… р… и… — завизжала Инесса. — Да я не боюсь. На всякий случай у меня есть флакон водки. Самой настоящей, русской. Говорят, алкоголь это самое лучшее противоядие.

Наконец Китти высвободилась из уз комбинезона и точно личинка, превратившаяся в бабочку, выпорхнула из своего безобразного кокона одетой по моде девушкой в коротком платьице. Сняв с головы летный шлемик с прикрепленными к нему забавными заячьими ушами, повесила его на гвоздь в углу. Ее черные, как воронее крыло волосы рассыпались по плечам.

— Доктор утверждает, что все люди реагируют одинаково на его волны, а я убедилась, что по-разному, — сказала она, расчесывая волосы большим черепаховым гребнем. — Например, летая сегодня над парком, заметила какого-то иностранца на скамейке и, вообрази себе, волны на него совершенно не действовали. Он не пел, не плясал, а только глядел с независимым видом вверх и даже, ха-ха, грозил мне кулаком. Я направила на нахала пучок волн двойного напряжения, а он ноль внимания. Не подействовало.

— Может был выпивши? — предположила Инесса.

— У пьющих иная реакция. Прячутся, не поднимают глаз. А этот — кулаком. Даже интересно стало… Ха-ха-ха… Хотела бы знать, кто он такой?

— Как же ты его разглядела? С вертолета ведь не разобрать подробностей.

— У меня же есть бинокль.

— Р… р… р… и… и… — опять залилась смехом ее сожительница. — Значит, все таки подсматриваешь, как там развратничают внизу. Эх, ты — тихоня!

Китти покраснела как пион.

— Не говори глупостей. Я же должна наблюдать за реакцией публики и записывать результаты наблюдений для отчета доктору.

— А каков из себя тот нахал?

— Довольно интересный, молодой, с бородкой. Да ведь всего не разглядишь, даже в бинокль.

— Не люблю бородатых, — сказала Инесса, записывая что-то в своей тетради. — Так и кажется, что им лень бриться, мыться…

— Нет, представь себе, этот ничего себе. Выглядит как художник или артист, но не здешний.

— А у нас в лечебнице появился новый пациент, — оживилась Инесса. — Видела издалека. Потешный увалень. Долариканский профессор. Говорят, либерал, а сам чистый и выбрит гладко. Даже странно.

— Уж эти мне заграничные пациенты! — презрительно скривила губки Китти. — Многие из них называют себя безмятежными, а на самом деле все они политиканы и доктринеры, грызутся между собой из-за всяких левых и лево-правых уклонов, из-за того, какой рукой приветствовать, какой ногой выступать… Профессор Диоген идеалист и душка, но шляпа. Из-за своей слабохарактерности лишился всякого авторитета в Атараксии. Скоро здесь не будет жизни. Ах, как я мечтаю уехать в Доларику.

Инесса вздохнула.

— Д… да, в общем неплохо было бы попасть в какую-нибудь приличную капиталистическую страну, — сказала она тихо. — Только, к сожалению, для переезда необходима свобода передвижения и деньжата. Хорошо бы тоже запастись энергичным покровителем, который бы все устроил. И чтобы был интересным и молодым…

— Боже упаси! — воскликнула Китти. — После неудачного опыта замужества, не хочу больше иметь дела с мужчинами. Я и сама могу мозгами шевелить.

— А я и с чертом свяжусь, лишь бы мне помог начать новую жизнь, — воскликнула Инесса. — Ах, Доларика! Страна Желтого Дьявола!

Инесса появилась в Атараксии совсем недавно, всего лишь какую-нибудь неделю или две назад, но уже была в курсе всех местных дел. Она интересовалась новыми психо-физическими методами лечения, посещала лекции доктора Альхиппи о последних открытиях в области био-химии и быстро перезнакомилась с его сотрудниками и любовницами-лолитами в лаборатории. Кроме того она не пропускала ни одного крикливого собрания помешанных на политике пациентов лечебницы. Забредши в подземелье, к левшам, она приветствовала их помахивая в воздухе левой рукой сжатой в кулак, очутившись же среди рыжегвардейцев, она трясла попеременно то левым то правым кулаком, как требовал ритуал их партии. Вскоре она досконально знала, кто чем дышит в Атараксии.

Откуда она сама была родом и каким образом попала в лечебницу, было окутано тайной. Когда ее спрашивали, она объясняла, что директор Панча-Ли выписал ее из Каракаса для наведения порядка в санаторной библиотеке. Ей же надо подработать немного деньжат на дальнейшую учебу в университете.

Инессе верили или делали вид, что верят, так как всем было известно, что в Атараксии платят посторонним работникам гроши, а то и вообще ничего не платят — директор был жадина и скупердяй.

Вскоре стало известно, что Инесса пописывает стихи и регулярно посылает свои рукописи в город, в местную типографию, владелец которой будто бы взялся за издание сборника ее поэм. Злые языки твердили однако, что она и ни студентка и ни поэтесса, а попросту международная авантюристка, так как совершенно свободно болтает по-французски, английски, русски и немецки, не считая ее родного испанского языка. Выслана же она на остров Тараканию не то за связь с каким-то бывшим южно-американским диктатором, не то затем, чтобы наладить связь с революционерами, находящимися здесь в ссылке. А может быть она должна была вызвать новую революцию на острове или похитить доктора Альхиппи?.. Впрочем, мало ли что злые языки говорили — на то они и злые. Самое интересное было то, что большинство слухов распускала она сама…

— Так вот насчет деньжат, — продолжала Инесса рассуждать вслух на волнующую ее тему. — Для выезда в широкий свет необходима монета. Тут ничего не попишешь. Между прочим, не приходило ли тебе в голову, Киттенька, что изобретение доктора это настоящее золотое дно. За его аппарат в Доларике отвалили бы не один миллиончик.

— То-то он носится со своим детищем, как курица с яйцом, — сказала Китти. — Ни на минуту не расстается с чемоданом, в котором спрятаны аппарат и чертежи изобретения. В вертолете всякий раз привинчивает его к полу, а после каждого полета отвинчивает и несет в аудиторию на экспериментальные сеансы.

— Чудак!.. Р… р… и… — рассмеялась поэтесса.

— Все они здесь чудаки. А Панча не чудак?!

— Тссс… Китти. Не болтай лишнее!

Инесса перестала смеяться и приложила палец к губам, жестом и глазами указывая на висящий на стенке в углу шлем с растопыренными ушами: стена тоже имеет уши!

— Например зачем понадобилось ему заводить эти дурацкие котурны для Узколобых? — продолжала Китти, не обращая внимания на знаки подружки. — Не для того ли, чтобы показать, что все обитатели Атараксии безмятежны, но начальники, всякие дважды и трижды товарищи, более безмятежны. А некоторые вообразили себе, что, раз они на котурнах, так уже все могут. Взять, например, сумасшедшего композитора Курару… Есть у нас кофе в кофейнике, Инесса, или надо заварить новое?

— Ага, — хмыкнула та, — завари пожалуйста. Я, пожалуй, тоже выпью. Так что Курара? Пристает?

— Еще как. Под окнами устраивает мне серенады из своих траурных композиций, — маленький Киттин носик задергался от сдавленного смеха. — Вообрази себе, хочет меня пленить похоронными маршами.

Поэтесса слушала ее краем уха, записывая что-то в своей тетради.

Китти налила воды в электрический кофейник и щелкнула выключателем. Заметив рассеянность соседки, она покачала головой.

— Стихи кропаешь? Муза подоспела?

— Вроде… — ответила Инесса с таинственной миной. — Хочешь прочесть? Уверена, что тебя заинтересуют мои вирши!

Она вырвала из тетради страничку, на которой только что писала, затем, чиркнув спичкой, закурила сигарету. Не задувая огонька и продолжая держать горящую спичку в одной руке, она другой пододвинула к Китти листок с написанным.

Та с удивлением прочла:

Как только Китти прочла, Инесса выхватила у нее листок из-под носа и подожгла, обжигая себе пальцы догоравшей спичкой. Затем тщательно растерла пепел в пепельнице.

— Ну что? — спросила она, нервно пуская носом и ртом клубы дыма.

— Н… да, н… ничего себе стишки, — растерянно пробормотала Китти и бросилась наливать себе кофе.

— Поняла ли ты главную идею моей поэмы?

Китти нерешительно потрясла головой.

— Н… не совсем. Даже не знаю, что ответить.

В дверь постучали. В ответ на приглашение войти в комнату ввалился детина из Внубеза, в синем переднике и с бритой наголо головой.

— Кто тут на букву «К»? — рявкнул он.

— Я, — пролепетала Китти ни жива ни мертва. — Что вам надобно?

Визиты полиции в Атараксии не предвещали ничего хорошего. Хотя, конечно, где они желанны?..

— Левый привет вам, почетный товарищ Китти, — он помахал в воздухе кулаком левой руки. — Великий Мастер Дезинфектор просит вас… Я проведу.

— Зачем? — возмутилась девушка-пилот. — По какому праву? Я подчиняюсь лишь профессору и доктору. Они мои начальники. Я буду жаловаться.

— Не волнуйтесь, почетный товарищ пилот, — примирительно сказал бритый. — Маленькая формальность. Вопрос стирки вашего белья, что ли?

— Знаем мы ваши формальности, — сердито ответила Китти. — Инесса, позвони пожалуйста профессору, что меня беззаконно увели в подвал.

— Мы же беззаконники, — пошутил агент Внубеза. — Ну, проходите, почетный товарищ Китти!.. Шаг вправо считается побегом, шаг влево разрешен.

Когда стражник увел Китти, поэтесса подбежала к телефону и задыхающимся голосом вызвала профессора Диогена.

— Что случилось? — продребезжал старческий голос в трубке. — Я занят. Как раз собрался идти в парк на поиски человека. Уже и фонарь зажег.

— Бросьте трепаться, — отрезала Инесса. — Вылезайте из своей бочки и вытягивайте Китти из лап левшей. Наболтала лишнее и ее забрали вниз.

Некоторое время в трубке слышалось недоуменное сопение. По-видимому значение сказанного не сразу дошло до сознания профессора.

— Ладно, иду, — продребезжала наконец трубка.

Однако прошло добрых полчаса, пока профессор наконец приплелся. На нем был затрепанный халат, который должен был изображать древнегреческую хламиду. В руках у него дрожал старинный кованый фонарь с зажженным парафиновым светильником.

Не успел он толком расспросить, что собственно случилось, как, сердито стуча каблучками, прибежала Китти. Инесса бросилась к ней, но та отмахнулась.

— Не спрашивайте. Вопрос стирки моих шелковых блузок, — истерически крикнула она. — К тому же дала подписку о неразглашении. Сами понимаете… Есть у тебя сигарета под рукой, Инесса? Давай, закурю. И зажги спичку, пожалуйста! Мне тоже пришел в голову один стишок.

Ни слова не говоря, Инесса чиркнула спичкой.

На лоскутке бумаги Китти набросала карандашом.

Инесса прочла и побледнела. Китти же быстро подожгла лоскуток и бросила в пепельницу.

— Все стихи пишут, — сказала она громко, растирая пепел пальцами. — Решила и я. Хорошо вышло?

— Замечательно! Спасибо, Киттенька! — расцеловала ее поэтесса.

— Что такое? В чем дело? — метался по комнате профессор, ничего не понимая. — Кто тебя, обидел, Китти? И причем здесь стихи?

— Ах, оставьте меня в покое! — воскликнула девушка-пилот, бросаясь на постель. — Неужели не видите, что здесь вытворяют за вашей спиной? Ну, идите, профессор, по своим безмятежным делам, среди бела дня ищите при свете фонаря своих обиженных судьбой, покинутых, несчастных и сумасшедших, будто их здесь не хватает.

Профессор лишь развел руками в недоумении.