В парке стало появляться все больше и больше посетителей. Все они весело галдели, не замечая одиноко сидящего позади фонтана иностранца в разодранной рубашке. Изредка в аллеях появлялись пьянчужки с плоскими фляжками в руках. В отличие от остальных гуляющих, у них были серьезные, озабоченные лица.

Над парком вдруг залопотал мотор. Шибко вертя широкими лопастями, точно обмахиваясь веером, на фоне голубого неба появился зеленоватый, весь в ржавых пятнах, вертолет.

Гуляющие стали издавать крики радости, размахивать руками и плясать.

Патлатые юноши запрыгали по-детски на дорожках, распевая во всю глотку:

Напевшись и наплясавшись всласть, мужчины и женщины, точно ошалев, принимались целоваться взасос в боковых аллеях…

— Тра ля, тра ля, тра ля ли, будем жить лишь для любви!.. — неожиданно для себя самого запел человек в разодранной рубахе и сам удивился, откуда это у него взялось? Он никогда раньше не слышал этой песенки. При этом появилось даже ощущение, что не он сам произнес эти строфы, а будто кто-то чужой пропел у него внутри, помимо его воли. Мысль об этом его взбесила. И, тем не менее, как скверно он себя не чувствовал, ему вдруг захотелось хохотать, шалить, петь и танцевать… Точно подтолкнутый кем-то, он, шатаясь, поднялся со скамейки и принялся выделывать ногами какие-то кренделя на площадке. В голове у него шумело, точно хлебнул вина, он улыбался против своей воли и одновременно злился.

— «Когда танцую я, поев бобов досыта»… — опять запело у него внутри. — Что за ерунда? — подумал он, с усилием превозмогая странное чувство возбуждения, и тотчас же явственно услышал, как, заглушая его собственные мысли, чей-то посторонний голос бубнит внутри него:

А зеленый вертолет все кружился над головой, отбрасывая пляшущую тень пропеллера на песчаные дорожки и зеленые лужайки парка.

— Что за дурацкие песенки лезут в голову? — подумал он, и его еще больше разобрала злость. В этот миг он решил сопротивляться, во что бы то ни стало, назойливому внутреннему голосу.

— Тра ля, тра ля… — опять вкрадчиво запел чужой голос, но на этот раз иностранец не поддался внушению, напряг волю и мысленно крепко выругался: — Пшел ты к черту, тра ля ли! Не желаю я больше слушать, что я создан для любви… Дудки!

Почувствовав неожиданно прилив сил, он встал во весь рост и, выждав, когда вертолет пролетал над его головой, погрозил ему кулаком, чувствуя, что там источник его наваждения.

Вертолет улетел, но тотчас же возвратился и стал над ним кружиться, словно пилот заметил смельчака, который грозил вертолету кулаками; и захотел к нему хорошенько присмотреться. А тот опять погрозил, причем ему почудилось, будто кто-то там наверху рассмеялся, хотя было ясно, что голос с вертолета никак не мог до него долететь.

Покружив намного над парком, вертолет окончательно исчез из вида. И тотчас же умолк внутренний назойливый голос, пытавшийся завладеть мыслями человека, названного туземцами — «Нокиеро». Нахлынувшее было на него возбуждение сразу улеглось и он опять впал в прежнюю прострацию. Голода он не чувствовал, но пить хотелось невмоготу. А рядом журчал фонтан. Незадачливый турист сполз со скамейки и поплелся к воде.

Поверхность бассейна была застлана изжелта зелеными полотнищами листьев Виктории Регии. В просветах между ними отражалось темно-голубое небо и быстро плывущие по нем облака, похожие на куски грязной ваты.

Нокиеро раздвинул листья, сложил ладони ковшиком и, зачерпнув воды, стал жадно пить. Утолив жажду он поплескал себе на лицо и, намочив платок, приложил его к шишке на голове. Сразу стало легче.

Побаловавшись еще немного прохладной прозрачной водицей, он уже хотел было возвратиться на свою скамейку, как почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Пошарив вокруг глазами, он обнаружил в нескольких шагах от себя, за кустом рододендрона, какого-то красавца с черными усиками и шальными глазами. В руках незнакомец держал длинный блестящий нож.

— Синьор… Синьор, — пробормотал туземец, выйдя из-за куста и глядя исподлобья на чужестранца. — Не вы ли будете тот подлец из санатория, который сманил туда мою красавицу-жену? Китти ее имя. Говорите правду, а то я вас зарежу…

Он слегка покачнулся. Из кармана его кожаной куртки выглянула головка фляжки.

— Вы обалдели? — ответил Нокиеро хладнокровно. — Оставьте меня в покое. Я здесь впервые и полагаю, что вашей жены в глаза не видал.

— Por Dios! Неужели? — сказал незнакомец более мягким голосом, пряча нож за пазуху. — Так вы не знаете Китти? Много потеряли, синьор. Она одна из красивейших женщин в мире. У нее черные как ночь волосы и сочные вишневые губки. Она единственная здесь женщина с дипломом летчика. Какой-то негодяй… прохвост переманил ее на работу в лечебнице; и она меня бросила… покинула… ушла без зазрения совести.

Тут красавчик всхлипнул. В своей потертой шоферской курточке он выглядел довольно жалко.

— Вообще у нас на острове завелся ужасный кавардак, — забормотал он плаксивым голосом. — Народ распустился, не хочет работать, все лишь поют, веселятся, жены изменяют мужьям, а те тоже не дураки… Покупатели норовят взять в долг и не отдают. По ночам грабят партизаны-гориллы из джунглей. Солдаты не желают с ними воевать, бегут, грабят своих же. Одни только окрестные крестьяне, вилами да мачетами защищаются от нашествия обезьян. А наше правительство и в ус не дует. Одни мы — пьяницы видим, что страна катится кошке под хвост. Только нас никто слушать не хочет.

Он хлопнул себя ладонью по лбу.

— Заткнись же, ты, несчастный болтун! Молчи, Педро дурак, а то накличешь на себя беду. Синьор, вы кажется долариканец. Держу пари, что у вас найдется для меня хорошая сигарета.

Придерживая правой рукой мокрый платок на темени, Нокиеро достал из левого кармана брюк початый уже пакетик кэмелей, закурил сам и дал закурить незнакомцу.

— Gracias! — сказал тот, с наслаждением затягиваясь заграничным дымком и присаживаясь на краю бассейна. — Вижу, вы левша?!

— Да, как будто, — долариканец пошевелил пальцами левой руки. — А впрочем, не совсем, — он пошевелил для сравнения пальцами правой. — Гм, кажется, владею одинаково исправно обеими руками. С таким же успехом мог бы писать, чертить и рисовать правой и левой. А почему это вас интересует?

— Да так… Видите ли, у нас есть места, где левши имеют большую силу, но у них есть враги… Вообще на нашем острове творятся чудеса, — тут он опять хлопнул себя по лбу. — Ах, Педро, заткнись же ты, наконец! Балда!

Нокиеро растерянно пожал плечами.

— Ничего не понимаю. Скажите, куда я попал?

— Неужели не знаете? — удивился Педро. — Это остров Таракания, а парк принадлежит лечебнице Диогена. С луны свалились, что ли?

— Вроде, — ответил долариканец. — Никогда не поверите, но я сам не знаю, откуда я свалился. Все забыл. Даже то, кто я сам такой.

От неожиданности Педро икнул и качнулся так стремительно, что чуть было не бултыхнулся в воду.

— Вот тебе на! Забыли? Сбросили вас с самолета, и вы упали на голову, что ли? Ха, ха… А может быть, вы того… пациент? Сбежали из санатория? — красавец покосился подозрительно.

— Ни из какого санатория я не бежал, — рассердился Нокиеро. — У меня лишь временно вылетело из головы, где я жил до сих пор и каким чудом очутился здесь. Может быть, я потерпевший крушение путешественник… Или потерявший память миллионер, случайно попавший на этот негостеприимный берег, где меня трахнули по башке и ограбили местные жулики… Как бы то ни было, синьор Педро, пожалуйста, проведите меня в ближайший участок полиции. Надеюсь, там разберут, помогут…

Человек с усиками опять качнулся от ужаса.

— Вы? Вы сами, по своей воле хотите лезть в лапы нашей полиции? Раз у вас ни документов ни денег, они посадят вас, как пить дать…

Вытянув из кармана фляжку, он дружеским жестом протянул ее иностранцу.

— Кстати, насчет пить дать, давайте выпьем… Потяните рому из бутылочки и забудьте о полиции.

— No quiero! Не надо! — сказал тот. — Почему-то мне отшибло аппетит на спиртное. А зачем вы пьете? Другие здесь, как вижу, не пьют, а веселятся. Вы же пьете и всем огорчаетесь. У нас в Доларике люди пьют для того, чтобы поднять настроение. А вы? Чтобы его потерять?

— Не хотите, не надо, мистер. — Педро сам приложился к бутылочке. — А вы, значит, все таки долариканец! — рассмеялся он, пряча фляжку в карман. — Оно сразу видно. По-испански говорите с акцентом, и повадки у вас настоящего янки. Попытайтесь теперь вспомнить откуда вы приехали? Из какого города?

Нокиеро схватился за голову.

— Не знаю… не помню.

Педро встал и покачиваясь на нетвердых ногах, торжественно поднял указательный палец.

— Вы, может быть, забыли, но зато я знаю. Вы, мистер, из самого Нью Йорка. Я там бывал и узнаю издалека их жителей. Например, брюки у вас из шикарного магазина на Пятом Авенню. Правда, вы могли их купить подержанными или получить в подарок от кого-нибудь. Однако золотых запонок и батистовой сорочки вы в Армии спасения наверняка не приобрели. Значит, вы состоятельный человек. Может быть, действительно сын какого-нибудь миллионера. Кстати, сегодня утром передавали по радио, что бесследно пропал сын короля туалетной бумаги, Корнелиуса Бомфеллера. Папаша назначил будто бы изрядное вознаграждение тому, кто найдет непутевого юношу. А вдруг это вы?

Педро с надеждой взглянул на долариканца.

— Вспомните хорошенько, где вы жили до сих пор? — спросил он. — Не на Пятой ли авеню?..

Нокиеро наморщил лоб, силясь вспомнить.

— Ей Богу, забыл… Помню лишь какие-то небоскребы вдали, точно в тумане, а еще каменную арку, вроде больших ворот… картины на заборах, публику.

Педро разочарованно посмотрел на буйноволосого туриста и махнул рукой, сразу потеряв к нему весь интерес.

— Это Вашингтон сквер в Нью Йорке, — сказал он бесцветным голосом. — Так называемые вольные художники выставляют там свои шедевры! Гринич Вилледж… Да вы сами случайно не будете художник? Вашего брата теперь всюду полно. Эх, Нокиеро, Нокиеро, кажется мне нечего рассчитывать на вознаграждение… Ваше здоровье!

Он приложился к бутылочке и глотнул всласть. Отняв её от губ, он осоловело взглянул на чудаковатого иностранца и с достоинством скрылся в кустах.