Клим с беспокойством прислушался — стрельба в северных окраинах усиливалась. Видно рыжие получили подкрепления. Он велел развязать Сатира и посадить его на председательское место среди невменяемых от перепуга судей.

Дрожа от страха, тот уселся на свое прежнее кресло и сразу пришел в себя.

— Будете судить теперь главарей антипартийной шайки преступников, бешенную собаку Панча-Ли и его прихвостня Курару, — обратился к судьям Клин. — Смотрите не подведите. И не канительтесь долго. Времени мало.

— Не беспокойтесь, Мастер, — заскрипел Сатир. — Суд наш будет беспристрастный и правый.

— Черта с два, — взъерепенился Клин. — Суд над ними должен быть пристрастный и левый.

Затем он произнес короткую обвинительную речь, в которой обвинил Подсудимых: 1/ в лево правом уклоне, 2/ в попытке установить единоличную диктатуру в Атараксии, 3/ растрате казенных денег на дорогостоящие эксперименты и 4/ торговле живым товаром в восемнадцатом столетии…

Слушая Клина, председатель-хамелеон угодливо кивал головой и сразу стал писать приговор — расстрелять из пианострела, распианострелять их…

Новый диктатор велел вынуть кляпы изо ртов подсудимых и милостиво разрешил им сказать несколько слов в свою защиту.

Свергнутый директор сидел на стуле смертников невозмутимо и величественно, точно король на троне. Если бы не связанные за спиной руки и шутовской колпак на голове, можно было бы его принять за мастера торжества, а тощего и лысого Клина за его камердинера.

Когда ему вынули кляп изо рта, Панча стал отплевываться, затем сказал хриплым голосом:

— Что ты за ерунду намолол, Клин? Разве я жил в восемнадцатом столетии? Да еще торговал рабами?

— Да, Панча. Так же, как и я жил и принимал участие в войне девятнадцатого века, — вмешался неожиданно Боб. — В свете вашей матерной философии, мы все продукты своей среды и как потенциальные преступники существуем вне времени и пространства. Не так ли? В эпоху средневековья вы были бы бароном-грабителем, двести лет назад — пиратом или торговцем рабами, а в наше время вы партийный заправила, ваша цель — тоталитарная власть над народом. Вы лично ответственны за прошлые, настоящие и будущие преступления таких типов — прототипов, как вы сами… за употребление аппаратов для пыток… за полицейский гнет…

— Ну, ладно, Нокиеро, хватит, — прервал его начальник левшей. — Известно… Надо их распианострелять, сволочей. Кто ж им сыграет похоронный марш? Пифагор, умеешь шпарить на пианино?

Чудом избежавший смерти незадачливый математик сидел в сторонке и попивал воду с апельсиновым соком, стуча зубами по стеклу стакана от волнения. Бедняге хотелось лишь одного — чтобы его оставили в покое.

— Нет, мастер. Боже упаси! — ответил он. — Умел играть, умел считать, да все забыл. Увольте!..

— А вы, Нокиеро? — спросил Клин художника. — Не забывайте, что Панча хотел вас укокошить…

— А я его не хочу, — замотал головой тот. — Я вообще против его расстрела.

— Как же так? — растерялся Клин. — Он же опасный зверь…

— Так вот его не надо убивать, а лучше посадить в клетку и показывать за деньги в галерее ужасов. И все время держать на привязи, чтобы ненароком не вырвался на волю. И никаких демократических поблажек для зверей.

— Дайте, я им сыграю, так их растак! — вышел из толпы человечек в синем переднике. — Я, настройщик Берлиоз. Тангов играть не умею, но знаю — «раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять». Для этих стервецов достаточно. Будут покойники, будьте покойны.

— Ладно, Берлиоз, садись, — согласился Клин. — Получишь медаль и новую рубаху за хорошую игру.

Не подававший до сих пор голоса изобретатель Курара, позеленев от страха, упал на колени перед Клином. Шутовской колпак трясся у него на голове как желе и все норовил сползти в сторону.

— Пощадите меня, Мастер! — пролепетал он. — До конца моих дней буду вам служить и играть только левой рукой.

— Поздновато спохватился, рыжий прихвостень, — ответил тот. — Ты все время грозился, что расстреляешь из своего пианострела мистера Нокиеро. Так теперь проси у него прощения.

Однако сумасшедший пианист неожиданно заартачился.

— У долариканца? Просить милости у «гринго»? Ни за что. Лучше пусть меня расстреляют.

И он отвернулся с достоинством испанского гидальго.

— Если за мной дело стало, так черт с ним, помилуйте дурака, — заступился за него Боб. — Пошлите его лучше на кофейные плантации. Туда же вышлите работать и Сатира.

Клина передернуло.

— А этого за что? Теперь он служит мне.

— Вот именно за это.

— Довольно разговоров, — крикнул мастер левша, потеряв терпение. — Пора кончать. Берлиоз, готов?

Однако перед тем, как кончить комедию суда, он не мог побороть искушения поглумиться над своим старым врагом.

— Ну и что, Панча? — помахал он левым кулаком под носом бывшего директора. — Грош цена твоим цитатам. Не спасут тебя твои рыжие книжонки с мудрыми наставлениями. Бегут твои молодцы, как зайцы, мошенник Панча!

— Еще ничего не известно, ишак Клин! — сказал бывший диктатор, с надеждой прислушиваясь к отголоскам стрельбы на окраинах Атараксии. — Я тебе могу доказать, дурак, что в моей книжечке есть, по крайней мере, одна цитата, которая тебя сразит своей неопровержимой логикой. Развяжи мне руки, и я покажу тебе эту цитату. Только ты ее и так не поймешь.

— Ерунда! — ответил уязвленный левша. — Никакая цитата меня не убедит свернуть с левого пути. Однако ради интереса покажи свою цитату.

И он велел стражникам развязать руки Панче.

Тот с наслаждением пошевелил одеревеневшими пальцами и не спеша вытянул из кармана книжечку.

— Тут сказано, что каюк тебе и твоим левшам, — сказал он, нацеливая угол книжечки на улыбавшегося снисходительно Клина. — Гориллы унаследуют землю! Вот тебе цитата!

Раздался еле слышный хлопок, точно из воздушного детского пистолетика, и мастер левшей, с застывшей на лице улыбкой, стал медленно опускаться на пол, словно резиновая надувная кукла, из которой выпустили воздух.

Раздался второй хлопок, и другая резиновая кукла — Сатир — поникла головой на стол…

В Возникшем замешательстве судьи, а также Нокиеро и девушки бросились на пол. В тот же момент послышались звуки «зайчика», и в такт музыке загремели выстрелы из задней стенки пианострела.

Это настройщик Берлиоз, не дождавшись команды своего мастера, стал неистово барабанить по черным клавишам, на глазах у всех скосив пулями обоих осужденных.

Изобретенный сумасшедшим композитором смертоносный инструмент работал на славу. Тявкали пистолеты, строчил пулемет… Пули шмякали в стену Аудитории, отколупывая штукатурку и кусочки кирпича. Запахло порохом. Из задней стенки пианино валил дым. Эстраду стала окутывать розовая кирпичная пыль.

Берлиоз сам был напуган эффектом своей игры и под конец стал дубасить по клавишам как попало, без складу и ладу, и получилась у него убийственная какофония. Буквально.

Несомненно, один только Курара сумел бы сыграть на своем пианостреле как следует, но несчастному пианисту уже все на свете было трын-трава…