Солнце начало припекать, и над публикой, сидевшей на солнечной стороне, всплыли белые зонты. Сама эстрада находилась в тени Аудитории, и судьи не торопились кончать процесс. Они курили, попивали воду с апельсинным соком и жевали принесенные из дому бутерброды, со все возрастающим беспокойством поглядывая на тянувшего нудную канитель защитника Клина и все теснее окружавших подмостки агентов Внубеза в синих передниках.

Директор и председатель тоже вначале явно волновались, но когда появился сильный отряд рыжегвардейцев с огненными шевелюрами и занял места у самой эстрады, они приободрились. Двое огненно-рыжих молодцов с пистолетами в руках, взобрались даже на подмостки и стали за спиной Панчи, всем своим видом показывая, что готовы защищать его до последней капли крови.

У директора были далеко идущие планы на сегодняшний день. Пользуясь своими правами новоизбранного главы Атараксии, он намеревался сегодня же покончить с ненавистным Внубезом левшей, убрать Клина и взять в свои руки полноту власти. С этой целью он издал секретный приказ всем рыжегвардейцам и Узколобым разоружить агентов Внубеза сейчас же, как кончится суд и когда внимание всех будет отвлечено экзекуцией преступников под музыку на эстраде. После того, как враги будут обезврежены, он объявит об упразднении Внубеза, высылке всех левшей в трудовые обезьяньи лагеря в лесу, и об учреждении Чрезвычайной Кибернетики безмятежных, сокращенно — ЧеКа /б/. Пользуясь электронными аппаратами, это заведение будет проверять мысли Атараксиан и выявлять врагов режима.

Отлично отдавая себе отчет в приблизительном равенстве сил рыжих и левшей и даже в некотором перевесе последних в военной подготовке, директор заручился помощью обезьян из леса. Вооруженные отряды горилл вскоре должны будут появиться в лечебнице, чтобы помочь рыжим обезоружить распоясавшихся левшей.

Тем временем Великий мастер Клин, по-видимому не подозревая того, что ему уготовано Панчей, нудно талдычил об исторических правах леворуких. Наконец, вспомнив о подзащитных, он вытянул из кармана лист бумаги с набросанным на нем своим портретом и показал его сначала судьям, потом публике.

— Скажите, чей это портрет, по вашему?

— Похоже, что ваш, мистер Клин, — неохотно подтвердил Сатир. Остальные судьи поддакнули. — Но я не вижу связи…

— Сейчас будет и связь. Знаете, кто это нарисовал?

Судьи пожали плечами и принялись дожевывать свои бутерброды. Публика вопросительно молчала.

— Этот замечательный портретик набросал в течение одной минуты сидящий здесь в шутовском колпаке, подсудимый Нокиеро, то бишь, Боб. И то левой рукой.

— А… а… а… — раздалось в толпе. — Левой!..

— Вот это настоящий художник, а не какой-то там без-образный патлач, — продолжал мастер дезинфектор. — А теперь скажите, разве такой талантливый художник, к тому же левша, может быть долариканским шпионом?

— Конечно, может, — возразил Сатир.

— Нет, не может быть, — завопили левши вокруг, заглушая рыжих. — Оправдать его и счетовода. Оба ведь левши.

Среди публики поднялась буря криков и свистов.

А мастер Клин продолжал:

— Положение, при котором сажают на скамью подсудимых и казнят невинных людей, могло создаться лишь при кровавом режиме самодура Панчи… Он виноват в творящихся вокруг безобразиях… А переизбран он был обманным путем, при помощи подкупленного председателя… Да и судит он при помощи подкупленных судей…

— Долой Панчу! К стенке его! — закричали левши в толпе.

— …Своими дурацкими экспериментами над пациентами узурпатор Панча довел экономику Атараксии до банкротства, — продолжал Клин. — Молодежь распустилась, проституция процветает… самоуправство Узколобых переходит всякие границы. Как директор полиции, ответственный за безопасность и благоустройство нашей колонии, я считаю своим долгом взять под стражу и предать суду казнокрада и мошенника Панча-Ли, а ни в чем не повинных — ученого математика и художника выпустить на волю.

После этих слов на площади началось настоящее пекло. Ошарашенные рыжегвардейцы бросились было к эстраде, но там их встретила дубинками сплошная стена полицаев в синих передниках.

— Эй Боб, эй Нокиеро, мы здесь, — крикнула Китти, смеясь и плача от радости. Размахивая ножницами, девушки стали пробираться на подмостки.

Полагаясь на мощь охраняющего его отряда рыжегвардейцев и будучи уверенным в скором сведении счетов с Клином при помощи горилл, Панча спокойно просматривал протоколы, не обращая внимания на болтовню своего врага. Однако при последних словах Клина его передернуло, и он с тоской оглянулся на своих телохранителей. А те, скинув с голов ярко-рыжие парики, набросились на него сзади и стали крутить ему руки. Он вскочил, заорал и тут увидел, что весь грозный отряд огненно-рыжих снял парики с голов и избивает Узколобых и настоящих рыжегвардейцев, находящихся на площади.

Рядом вязали Сатира. Остальные судьи перестали жевать бутерброды и замерли на своих креслах точно восковые куклы.

С руками, скрученными назад, Панча успел еще нагнуться к микрофону и взвыть о помощи:

— «Братья и сестры! — закричал он, стуча зубами от страха. — Измена! Социал-предатели левши напали на нас… Призываю вас сплотиться и дать отпор… Не унывайте! Из лесу идет подмога… Бейте врага при помощи рыжих книжечек с…»

Тут ему заткнули рот протоколом следствия и привязали к стулу.

Хотя многие уже давно предвидели столкновение двух фракций, развязка произошла так быстро и неожиданно, что публика долго не отдавала себе отчета в совершившемся перевороте. Грозные и задорные с виду, а на самом деле разнеженные и трусливые рыжегвардейцы, не могли тягаться с мускулистыми рабочими, привыкшими таскать тяжести и орудовать кирками. Видя, что их дело швах, стражники бросили сторожить подсудимых и, вместе с Узколобыми и остальными рыжими, бежали в густые заросли, примыкающие к джунглям.

Однако там и сям доходило до стычек между рыжими и левшами. Рыжегвардейцы были вооружены главным образом пистолетами и рыжими книжечками с изречениями Панчи. Эти книжечки они зачастую листали даже в пылу боя, по-видимому ища в них ответы на мучившие их вопросы — как лучше всего бить врага. В этот момент малограмотные рабочие, хохоча, брали их голыми руками, вязали и отправляли в плен, изрывая в клочки рыжие томики. Так воякам Панчи и не удалось закидать левшей его «Изречениями». Горы рыжих книжечек валялись на всех лужайках и аллеях, шуршали под ногами, а рваные страницы летали в воздухе, точно пух из вспоротых перин во время погромов.

Узколобые, ковыляя на своих котурнах, сами не лезли в бой, а держались позади, зорко следя, чтобы рядовые не убегали. Зато при встрече с врагом, они оказывались трусами и давали драла впереди всех.

Победитель Клин велел развязать Боба и Пифагора и на их места посадить Панчу и Курару. Новым подсудимым напялили на голову шутовские колпаки и на грудь нацепили дощечки с обидными надписями. Перепуганным до смерти судьям Клин велел оставаться на своих местах и, для разнообразия, судить теперь бывших начальников.

Девушки уже давно были на эстраде. Китти чуть не зацеловала насмерть обалдевшего Боба, а Инна прыгала вокруг на радостях, то и дело пытаясь клюнуть его в губы, пока ревнивая подруга ее решительно не отстранила.

— Теперь бежим, дарлинг! — лихорадочно шептала Китти. — Вертолет под парами… Лишь бы нас не задержали…

Однако новый начальник, почуяв, что долариканец собирается сойти незамеченным со сцены, поманил его пальцем.

— Не уходите от нас, дорогой художник! — сказал он, обнимая его дружелюбно левой рукой. — Вы нам еще понадобитесь. Нам нужны люди. Левши. Предлагаю вам в новом правлении Атараксии пост моего заместителя и начальника полиции.

У Клина был подбит левый глаз, на его бритой голове распухла шишка, и у его рубахи был оторван рукав. Несмотря на это, он весь сиял от торжества.

— Очень вам благодарен, Мастер, за спасение от смерти и предложение работы у вас, — ответил Боб учтиво. — Однако должен вас разочаровать: я в равной мере не разделяю взглядов и стремлений как Панчи, так и ваших. В случае разногласий между нами, я не стану ради куска хлеба подлаживаться под ваши взгляды. Еще скажу вам по секрету: я не настоящий левша, потому что с таким же успехом могу работать обеими руками.

Лицо Клина омрачилось, и он выпустил Боба из своих объятий.

— Значит вы могли бы с одинаковым мастерством написать мой портрет как правой, так и левой рукой?

— Да, Мастер. Совершенно свободно.

— Вы право-левый, или лево-правый?

— Ни тот, ни другой. Я сам решаю, какой рукой и что рисовать. Эту свободу ценю больше всего.

— И вы наотрез отказываетесь быть у меня начальником полиции?

— Да, Мастер. No quiero! Не люблю я тайной полиции и ее методов. Побывал в лапах «Электронного Инквизитора» и не хочу пачкаться. Но мне интересно знать, что вы с ним сделаете? Уничтожите его?

— Зачем же? Этот аппаратик и нам пригодится. Прежний специалист, обслуживающий его, убежал с рыжими, так мы назначили на его место бывшего заключенного. Тоже специалиста…

— Можете сказать, кого?

Клин посмотрел на него с подозрением:

— Зачем вам? Ну, уж ладно, скажу: Электро-Инквизитором заведует теперь некий Манолетто.

Боб печально покивал головой.

— И стоило для этого устраивать переворот? Я бы вообще разогнал тайную полицию, поразбивал бы все аппараты, выдуманные для насилия над Человеком, а пациентам посоветовал бы поискать иную лечебницу, подальше от джунглей. Так или иначе, Атараксия обречена.

Мастер левшей покраснел от возмущения и стал ходить взад и вперед по эстраде, скрипя половицами. Сидящие за пианострелом двое новых подсудимых, — связанные, с кляпами во рту, в шутовских колпаках, — следили за его движениями взглядом полным ненависти.

Как только на площади началась перестрелка, часть публики разбежалась или попряталась в кустах. Теперь же, когда положение выяснилось и полицейские Внубеза вытеснили остатки рыжих из лечебницы, многие зрители вернулись на площадь, сгорая от любопытства, как будут казнить бывшего диктатора.

Однако с окраин все еще доносилось хлопание пистолетных и ружейных выстрелов. По-видимому, борьба там продолжалась.

Новый директор остановился перед Бобом и сказал с кривой ухмылкой:

— Значит, вы не хотите мне служить. А что, если я вас за это опять посажу на скамью? На голову надену вам опять шутовской колпак и велю вас распианострелять вместе с рыжими?

Китти побледнела и шепнула по-английски:

— Соглашайся на всё. Не артачься. Лишь бы выиграть время.

— Нет, — решительно ответил Боб главе левшей. — Как хотите, но я не могу принять вашего предложения. Very sorry. No quiero.

— Ладно, — неискренне рассмеялся Клин. — Вы, как я вижу, твердый орешек. Что ж, насильно мил не будешь. Но я вас еще найду, и тогда поговорим… А пока вы здесь нужны в качестве свидетеля. Девушки тоже. Так что никуда не уходите, Нокиеро.

Китти вздохнула и многозначительно взглянула на свои часики. Было уже за полдень.