В городском парке на окраинах Буэнэ Суэртэ на скамейке среди густых кустов папоротника лежал молодой мужчина с взъерошенной бородкой и сгустком запекшейся крови на темени. Его белая батистовая рубашка была изодрана, один рукав был оторван и болтался на ниточке.

На площадке рядом, не замечая лежавшего, разгуливали веселые островитяне, а ему казалось, что он лежит на дне пропасти или в глубоком колодце, куда издалека, как бы сквозь толстый слой ваты долетают обрывки разговоров, пение, смех и бренчание струн. В ушах у него невыносимо шумело, голову тянуло вниз, точно она была наполнена камнями, он никак не мог сообразить, где находится, и — это было хуже всего — не был в состоянии припомнить даже своего имени.

По мере того, как он приходил в себя, далекие раньше звуки постепенно нарастали, приближались, словно он поднимался им навстречу в бесшумном лифте. Вскоре приятный баритон пел уже почти над самым его ухом по-испански:

На это женские голоса отозвались хором, как в оперетке:

Бесшумный лифт наконец вынес человека с разбитой головой на поверхность земли и невидимкой остановился среди веселых туземцев. Приятный баритон опять запел над самым его ухом:

А женский хор вторил:

— Веселиться, то мы веселимся, но забот у нас от этого меньше не становится, — неожиданно воскликнула одна из женщин. — И кто это сочиняет эти глупые стишки? Профессора из, лечебницы. Нарочно развращают народ.

Шуршание ног на песку сразу утихло.

— Шшш, Долорес. Ты опять выпила лишнее, — сказал недовольно баритон, бросив бренчать на гитаре.

— А мне наплевать, — крикнула та. — Да, выпила рому и, вообразите себе, сразу протрезвела. Теперь ясно вижу, что вы все, хотя и не выпивши, а точно пьяные ходите. Только и знаете, что целоваться, плясать и дурака валять, а у самих дети оборванные бегают, стоят в очередях за долариканскими бобами. Вам же лишь бы веселиться.

Настало неловкое молчание. Где-то на дереве пронзительно кричал попугай-какаду.

— Хи, хи, — засмеялась одна из женщин. — Не слушайте ее. Ей завидно, что с ней никто не гуляет.

— Amigos! Нас кто-то подслушивает, — взвизгнула другая. — Вон там на скамейке в кустах лежит человек. Чужой…

— Правда. Лежит и не шелохнется. Наверно шпик.

— Скорее всего турист, да еще пьяный как стелька, — предположил баритон-вожак. — Оставьте его в покое, девушки. Пусть себе лежит.

— Гляньте-ка, как он шикарно одет, — воскликнула та, что первая заметила лежащего. — Белая батистовая сорочка… золотые запонки с резными камешками… на бродягу никак не похож.

— Да это же «гринго», не видите? — сказала первая. — Долариканец. Брюки шелковые, выутюжены, ботинки как зеркало. Верно миллионер!

Человек на скамейке поднял веки и тотчас же зажмурился от яркого блеска солнечных лучей.

Через секунду он опять раскрыл глаза и, хотя их закололо от тропического солнца, зарябило от полыхания оранжевых, красных и желтых цветов понсианы и гибискуса на клумбах, он с любопытством осмотрелся вокруг. Перед ним стояли какие-то люди и пялили на него глаза. Мужчины были все небольшого роста, смуглые и курчавые, некоторые с красноватым оттенком кожи. Одеты они были в пестрые рубахи на выпуск. Женщины в большинстве были жгучие брюнетки в грязноватых платьях, украшенных цветочками и заплатками. Лица у них не выражали ничего, кроме тупого самодовольства, беззаботности и детского любопытства.

…Наконец с неимоверным усилием ему удалось оторвать свою наполненную камнями голову от теплой плиты скамейки. Помогая себе локтями он с трудом приподнялся и принял сидячее положение.

— Смотрите, янки проснулся, — воскликнула одна из женщин протягивая ему руки. — Идем, затанцуем, guapo, красавец!

Тот замотал головой в ответ.

— No quiero! Не надо!

Курчавый парень с гитарой подошел к нему вплотную и, озорно подмигнув, запел:

— Вам нужна девочка, синьор. Вам нужна синьорита, — сказал он елейным голосом. — Выберите себе любую из наших красавицей она будет ваша… всего навсего за один доллар…

И он протянул шляпу с выразительным жестом попрошайки.

— No quiero! Но киеро! Не надо, — опять замотал головой странный иностранец.

Однако парень не отступил. Взяв в руки гитару он опять запел:

— Yo te digo, no quiero. Сказал вам — не надо, — повторил чужак раздраженным тоном. Затем, чтобы отвязаться от назойливых туземцев, он выскреб из кармана несколько мелких монет и бросил в шляпу.

— Gracias, Noquiero! Спасибо, «Нокиеро», — запрыгали на радостях тараканцы. — Нокиеро! Нокиеро.

— А теперь пожалуйста вызовите карету скорой помощи, — пролепетал тот. — Или отведите меня в ближайший полицейский участок. У меня разбита голова.

Улыбки застыли на тупых самодовольных лицах. Смуглый паренек с гитарой тихо свистнул, и вся орава, виляя бедрами и приплясывая, устремилась в соседнюю аллею.

— Adios, Noquiero! Прощай, Нокиеро! — крикнули синьориты, исчезая среди деревьев.

Вокруг стало тихо, и чесночный дух после тараканцев отнесло ветром. Впрочем, тишина была неполная. В чаще деревьев казуарин пронзительно кричали попугаи, в траве и цветах трещали цикады, в воздухе назойливо жужжали мухи и пчелы. Рядом журчала вода в фонтане. В небе рокотал вертолет. Снизу, со стороны города, долетали автомобильные гудки, крики торговцев. В изнеможении человек на скамейке закрыл глаза.

В темени у него ныло от тупой боли, в висках словно стучали молоточки, и в голове было странное ощущение пустоты. Точно вымело все мысли. Не было желания что-либо предпринимать и даже не хотелось открывать глаз.

Он сам не знал, как долго так сидел, обхватив голову руками. На душе ледяным комом лежала необъяснимая тяжесть, словно его постигло какое-то горе. А какое, он не знал, да и вообще не помнил, каким образом он здесь очутился, и что с ним приключилось. Даже того не мог вспомнить, кто он сам такой и как называется.

— Спокойствие! Главное, это сохранить спокойствие, — сказал он сам себе. — Все выяснится. Вот, пусть только открою глаза, осмотрюсь, и тотчас же все станет на свое место. Вспомню, все вспомню… Впрочем, может и не вспомню.

И он оставался сидеть с закрытыми глазами.

Захотелось курить. Он пошарил в левом кармане брюк, где должна была быть пачка кемелей — этого-то он не забыл, — нащупал пакетик, провел пальцем по гладкой целлофановой обложке и, найдя место, где обложка была надорвана, ловко вытянул сигарету. Размял ее в пальцах — в нос пахнуло медово-пряным запахом табака — затем поднес сигарету ко рту и жадно схватил губами. Из другого кармана вытянул зажигалку. Щелкнула пружинка, и в ноздрях закрутило от запаха перегоревшего бензина. Почувствовав на лице теплое дыхание огонька, он чуть приоткрыл глаза и обалдело уставился на колебавшийся на ветру желтый язычек пламени. Рука машинально приблизила огонек к концу сигареты, и незадачливый турист с наслаждением затянулся. В голове сразу как будто просветлело. Тогда он открыл глаза и осмотрелся.

Все здесь было ново, ярко, красочно. Вокруг простирался чудесный парк, обсаженный пальмами и буйно разросшимися тропическими растениями. Жадно затягиваясь дымом сигареты, он напряженно пялил глаза на открывшийся ему новый мир, ничего не понимая, ничего не припоминая…

От усилия в голове опять болезненно заныло. Провел рукой по голове и охнул. Под шапкой густых слипшихся волос он нащупал шишку величиной в куриное яйцо.

— Вот так история, — стал он с трудом размышлять, точно ворочая камни. — Прямо какая-то чертовщина ничего не пойму даже если вспоминать с самого начала а ведь я даже начала не помню вероятно кто-то стукнул меня по голове но кто вот вопрос и теперь нахожусь где-то в Южной Америке где никогда раньше не бывал однако понял все что говорили и пели туземцы по-испански а сам вот думаю на английском языке значит я сам или долариканец или великогренландец но тоже может быть все это мне снится хотя слишком уж ноет шишка и слишком отчетливо все видно кругом а птицы кричат как ошалелые нет видно я сошел с ума ведь даже не помню как меня зовут черт возьми хоть убей не помню ничего вроде как бы темная пелена в голове и теперь не знаю что мне делать куда идти кого спросить кто я.