С самого утра народ валом валил на площадь, где должен был состояться показательный суд над двумя разоблаченными преступниками. Посередине эстрады, одним боком пристроенной к кирпичной стене Аудитории, чернело старомодное пианино со спинкой, утыканной, как щетиной, ружейными и пистолетными дулами.

Под стеной, против дул, стояли два стула для смертников. По другой стороне, на краю подмосток, растопырился стол, покрытый порыжевшим сукном, предназначавшийся для прокурора и судей. На столе поблескивали граненным стеклом графины с водой, стаканы, и чернела головка микрофона.

Обращало внимание обилие среди публики левшей в синих передниках. Пружинистым шагом они прогуливались по двое и трое по площади, кучками рассаживались на скамейках, норовя занять позиции возле самой эстрады. Время от времени они трясли в воздухе кулаком левой руки и зычно рявкали: «Мастер Дезинфектор Клин, да здравствует! „Левая Сила!“».. «Вся власть левшам!» и «Аннулировать обманные выборы!» «Долой Панчу и лево-правых предателей!»

С пренебрежением и ненавистью глядя на них с высоты своих котурнов, Узколобые и рыжегвардейцы в свою очередь оглашали воздух выкриками: «Да здравствует трижды Директор Панча-Ли!», «Мы — Рыжая Сила!» и «Долой левшей». При этом они трясли в воздухе книжечками в рыжих обложках.

Словно на парад, Узколобые привели пациентов-уродцев, выстроенных в пары, точно учеников. Однако на этот раз почему-то торопыги не особенно торопились занять лучшие места, энтузиасты не выкрикивали лозунгов, а смехачи, против своего обыкновения, не кривлялись и не разражались хохотом.

Правда, с развернутым рыжим знаменем маршировали, хотя и вяло, пионеры — «павлики Морозовы!» а знамени у них красовалась надпись: «Наша мать-Лево-правая Партия (б…), наш отец — директор Панча-Ли». Чтобы кто не подумал плохого, сбоку было приписано химическим карандашом: «б… это значит — безмятежные».

Некоторые умники-перестраховщики несли плакаты, на которых огромными буквами были написаны лишь общие призывы, как ДОЛОЙ! ДАДИМ ОТПОР! или ДА ЗДРАВСТВУЕТ! После каждого такого призыва и лозунга было оставлено пустое место… Будто забыли написать в спешке.

Больше всех, конечно, шумели и вели пропаганду профессиональные и убежденные политиканы Атараксии — рыжегвардейцы и левши. Было известно, что после суда над преступниками новоизбранный глава безмятежных — Панча Ли произнесет программную речь, от содержания которой зависит судьба Атараксии. Левши Клина выставили ряд требований и открыто грозили стереть в порошок рыжих. Со своей стороны Узколобые подготавливали ликвидацию Внубеза и аресты видных левшей. Атмосфера накалялась.

Однако основная масса пациентов, приживал и даже уродцев с промытыми мозгами — в последнее время неожиданно возвращавшихся в нормальное состояние — оставалась в стороне от политики, хотя многие, сосланные сюда из своих стран, раньше не воображали себе жизни без нее. В Атараксии она им опротивела. Видно вылечились…

Все они жалели подсудимых. Несчастный математик Пифагор был известен как тихий и незлобивый ученый, соглашавшийся жить под каким угодно режимом, лишь бы ему позволили заниматься перекройкой теорем. Нокиеро же приобрел много друзей и приверженцев среди самых обездоленных пациентов, которых он призывал бунтоваться против бесчеловечных опытов, еды по команде и насильственного обращения многих из них в умственных уродов. Он даже внушал им мысль плюнуть вообще на Атараксию, уйти всем сонмом из лечебницы и основать новую, на этот раз мятежную общину, члены которой обязывались бы бороться со злом, где бы и под каким видом оно не проявлялось. Однако все были слишком запуганы засильем полиции, сексотов и начальников разных мастей и направлений, чтобы активно поддержать мятежного долариканца.

Тем не менее нашлась небольшая группа его последователей, разгуливающая по площади с транспарантами, на которых были выведены надписи: «Долой партийный произвол бездушных бюрократов», «Освободить Нокиеро и Пифагора», «Мы не безмятежные — мы мятежные» и «Не хотим попасть во власть обезьян!» Протестующие бодро шагали взад и вперед, пока не приехала полицейская машина Узколобых и не увезла их — известно куда…

Была еще одна группа, состоявшая из лохматых юнцов и босоногих девиц в без-юбках. Протестовали они, сами толком не зная против чего, — лишь бы поорать и обратить на себя внимание публики. Лица их не выражали ничего, да и в голове у них было совершенно пусто: никаких идей, ни мыслей, ни желании. А если бы им пришло в голову наляпать что-нибудь вроде лозунга на плакате, вряд ли бы у них это получилось, так как все они принципиально ничего не читали и разучились даже писать.

Вели они себя предельно легкомысленно, обнимались и целовались на траве, распевая под аккомпанемент гитар:

Когда площадь заполнилась публикой, на эстраду вкарабкался философ Сатир и уселся в председательское кресло. Затем появился мастер Клин и, погрозив Сатиру кулаком левой руки, занял место по левой стороне стола. Люди в синих передниках и левши, засевшие среди публики, стали ему бешено аплодировать, зато рыжие заулюлюкали и засвистели. По очереди взошли остальные судьи, — главным образом Узколобые, — и заняли свои места за столом. Напоследок, явно рассчитывая на сценический эффект, поднялся на эстраду сам директор Панча Ли и грузно опустился в кресло рядом с председателем. И он тоже был встречен криками, свистом и аплодисментами. Затем стража привела подсудимых и посадила их на стулья за пианострелом.

Руки у несчастных были связаны за спиной, а на голове у них колыхались бумажные шутовские колпаки. На груди у них болтались дощечки с надписями. На дощечке незадачливого математика Пифагора было написано: «Я не умею считать на счетах. За обман и очковтирательство мне следует отрубить голову». Бедняга печально улыбался и время от времени махал левой рукой своим коллегам бухгалтерам в толпе.

Второй «преступник» — Нокиеро был бледен и волосы его были взлохмачены. Глаза его ввалились и в глазницах образовались черные тени. Однако вид у него был бодрый и он с издёвкой глядел на судей из-под своего шутовского колпака. На дощечке у него было написано: «Я — долариканский шпион и военный преступник. Расстреляйте меня под музыку!»

(От дальнейших мучений на кресле «Электронного Инквизитора» его спас телефонный звонок Панча-Ли, потребовавшего немедленной доставки преступника в суд. Потеряв надежду заставить его подписать сознание, рыжие кагебисты шприцами и специальными таблетками привели беднягу в христианский вид и в спешном порядке отправили на площадь).

Завидев среди публики Китти, сидящую вместе с Инессой в передних рядах, Боб улыбнулся и подмигнул: все мол о-кэй… Девушки стали подпрыгивать на своих местах, махать ему руками и кричать: «Нокиеро, держись! Мы здесь!» Кое кто из публики их поддержал, но остальные зашикали.

Председатель Сатир стукнул молоточком по столу и, когда публика затихла, скрипучим голосом стал читать в микрофон обвинительный акт. Математика Пифагора он обвинял в саботаже распоряжений директора, подтасовке статистических данных, — конечно по заданию иностранной разведки, — и заодно вменил ему в вину попытку переделать «пифагоровы штаны», хотя старые еще не износились. И все это в пику директору, который ведь лучше знает…

Боба-Нокиеро он обвинил и в шпионаже в пользу долариканцев, и в неслыханных зверствах, содеянных на войне с Испанией в 1898-ом году. Кроме того, он поставил ему в вину истребление самоедов путем поощрения их самопожирания в угоду империалистам, и употребление атомной бомбы для уничтожения мирных партизан в будущей войне…

— Председатель, кажется, убежал из сумасшедшего дома, — предположила Китти. — Или шутит?

— Признаются ли подсудимые в совершении выше упомянутых преступлений? — с самым серьезным видом спросил Сатир подсудимых.

Математик печально махнул левой рукой.

— Признаюсь, — прошептал он еле внятно. — Я действительно не умею считать, а взялся за гуж… Кроме того занимался саботажем… по наущению эскимоской разведки… Вопреки гениальным указаниям директора пытался создать антитеорему. Признаюсь во всем…

— А я ни в чем не признаюсь, — громко и уверенно заявил долариканец. — Все ерунда, что вы там наворотили. Во время Испанской войны меня не было еще на свете, самоедов видал только на фильмах да на картинках. Что же касается атомной бомбы, то я тоже против!

— Эти доводы крайне неубедительны, — скрипучим голосом ответил ему Сатир. — В свете диалектики мраксизма-бесизма и в соответствии с нашим матерным материалистическим мирозрением, вы, Нокиеро, являетесь загнивающим продуктом буржуазной среды и, как таковой, существуете вне времени и пространства. Стало быть, во имя борьбы со злом, как ее понимаете, вы совершали бы свои акты насилия во всякое другое время и во всяком другом месте. Ergo, живи вы в девятнадцатом столетии, вы наверное с энтузиазмом принимали бы участие в злодеяниях империалистов, а доживи вы до двадцать первого века, бросали бы атомки на население стран, живущих под диктатурой народных демократий. Вы — оголтелый империалист и потенциальный военный преступники несете ответственность за все возможные прошлые, настоящие и будущие злодеяния других, вам подобных преступников. А о том, что вы долариканский шпион, говорит ваш отказ подписать сознание. Если бы вы были невиновны, вы бы подписали любую бумагу, чтобы нам облегчить работу. Поняли? А теперь слово предоставляется главному обвинителю — трижды товарищу Панча-Ли.

Захлопав в ладоши, он отвесил поклон директору.

— Какой он загнивающий продукт, мой Нокиеро? — возмутилась Китти. — Или военный преступник? Да еще оголтелый империалист!.. Врет председатель!

— Это обычный жаргон нелюдей, когда хотят стереть в порошок неугодного им человека, — объяснила Инесса. — Вроде церковной анафемы в средние века или колдовского заклинания дикарей.

Тем временем директор нудным голосом «зачитывал» длинный обвинительный акт. Начал он со зверского убийства пролетария Авеля империалистом Каином, за что обвиненный художник Боб, известный под именем «Нокиеро», должен теперь понести запоздалое наказание. «Факты — упрямая вещь» — крикнул он и стал рассказывать о злодеяниях кровожадных предков теперешних долариканских империалистов — торговцев рабами, траперов, эксплуататоров-фабрикантов… и, что-де подсудимый с ними одного поля ягода. Значит, к стенке его!..

— Ну и мерзавец Же этот Панча! Марксобес! — сорвалась с места Китти, размахивая ножницами, которыми собиралась перерезать узы долариканца.

Инесса удержала ее на месте.

— Погоди, успокойся. Еще суд не кончился. По крайней мере, мы узнали, что он действительно художник и называется Боб. Теперь нам надо ждать сигнала от Бома.

— Ты посмотри только, сколько рыжих его стережет, — забеспокоилась Китти. — Боюсь, что нам не удастся его отбить, даже если взлетит в воздух вся Атараксия. И куда делся доктор? Он должен был находиться здесь.

— Доктор — трус. Вероятно сидит на своем чемодане в келье среди монахов и дрожит за свою шкуру. Да ты не унывай. Даже если Нокиеро приговорят к расстрелу, из дул пианострела вынуты все пули.

Среди публики появилась Лолита Первая — анамитка Анна с подружками. Они рыскали по всем углам, по-видимому высматривая своего господина.

— Не знаете, где доктор? — крикнула им Анна. — Надо больным дать лекарство, а оно у него спрятано в сейфе. Смехачи перестали смеяться… А он сам как в воду канул. Вместе с чемоданом…

— А тебе чемодан понадобился?! — насмешливо спросила Инесса. — Проехал вам мимо носа. Доложи своим хунвейбинам, что не видать им аппарата как своих ушей.

В глазах у Анны блеснуло бешенство.

— Это еще посмотрим, паршивая хунхузка! — зашипела она, любезно улыбаясь для вида.

— Доктор думает, что Анна невинная девочка, лет тринадцати, а она на самом деле старая шпионка и ей, может, все двадцать… — шепнула Инесса.

Откуда не возьмись появился пианист Курара.

— Доброе утро, сеньориты! — залебезил он. — Поглядеть пришли на преступников в последний раз? Скоро их кокнем.

— Типун вам на язык, — отрезала Инесса, удерживая Китти, чтобы та не набросилась на нахала с когтями. — А вам не терпится сыграть на своем пианостреле?

— Еще как не терпится, — признался тот. — Ужас как хочется сыграть мое танго смерти… А знаете, чуть было все не расстроилось. Кто-то ночью повынимал все пули из моих пистолетов. Хорошо, что вовремя заметил и успел зарядить сызнова.

У Инны расширились от перепуга глаза, а Китти чуть не упала в обморок.