Того же дня вечером заговорщики должны были собраться у Бома, чтобы там, в тиши монастырской кельи, обсудить завтрашний побег и обдумать, каким образом спасти Нокиеро.

Безмятежные политиканы всех толков так были заняты выборами и партийной склокой, что ни полицаи Внубеза, ни рыжегвардейцы не обращали внимания на то, что происходит в павильонах луна-парка Отдыха и Без-культуры.

Днем, после обычного полета в вертолете над городом, Альхиппи занес к Бому свой чемоданчик, рассудив, что там его сокровище будет в такой же безопасности, как в сейфе, а до ангара с вертолетом оттуда всего два шага. К тому же он решил не возвращаться домой после вечернего совещания, а переночевать в Галерее, возле своего чемодана. Его начинала охватывать паника.

Для отвода глаз своих сослуживцев, он смастерил другой, точь-в-точь такой же чемодан и, наполнив его железным ломом и всякой дрянью, демонстративно запер в лабораторном сейфе. Никому и в голову не пришло, что в сейф он вложил несколько шашек динамита и соединил взрыватель с часовым механизмом с таким расчетом, чтобы адская машина взорвалась через несколько часов после его бегства. Устроил он это затем, чтобы сбить с толку шпионов, охотящихся за аппаратом: пусть думают, что его изобретение уничтожено во время взрыва…

Сдерживая обещание, данное Нокиеро, он запер в сейфе все имеющиеся у него запасы снадобий, которые способствовали превращению части пациентов в умственных уродов. Под каким-то предлогом он уже сегодня не выдал им их ежедневной дозы, и к концу дня результаты были налицо: торопыги лазали, как сонные мухи, смехачи перестали даже улыбаться, энтузиасты не проявляли никакого энтузиазма при виде начальства, а «павлики Морозовы» бросили писать доносы…

Под вечер, наполнив карманы чертежами и формулами своих изобретений, он вышел из лаборатории, чтобы больше туда не возвращаться. По дороге к Бому он зашел к профессору Диогену, в его домик, построенный в виде бочки, и, трясясь как в лихорадке, вытащил старика в парк. На дворе, убедившись, что их никто не подслушивает, он заявил напрямик о своем намерении покинуть Атараксию.

Профессор подозрительно понюхал воздух.

— Вы что, доктор? Выпили лишнее? Или дела действительно так плохи?

— Плохи, профессор. После выборов положение Панчи упрочилось, и он вскоре заведет здесь диктаторские порядки. На основании расчетов своего дурацкого компютера, он пришел к заключению, что необходимо всех левшей упечь в концлагерь в джунглях, отобрать у меня аппарат и заставить нас всех работать под присмотром Узколобых. Без его одобрения вы не сможете больше приводить в лечебницу своих пациентов. Потом он объявит, что вы впали в детство и станете пациентом в своем собственном санатории. Предлагаю вам бежать с нами, пока не поздно. Я и еще несколько человек… Китти… Бом… Инесса… вылетаем завтра. Будем пробираться в Доларику… В вертолете есть еще одно место. Ну, как, профессор?..

— А ваш аппарат? Опыты? Мечты о безмятежном мире? — насмешливо спросил профессор. — Все это псу под хвост?

— Да нет, почему же? Аппарат я беру с собой. В Доларике мы с вами могли бы продолжать опыты…

— Дудки! — ответил профессор с несвойственной ему твердостью в голосе. — Я Атараксии не покину. Я ее создал и вместе с ней погибну. А вы, доктор, если вас больше интересует слава и деньги, чем создание идеального безмятежного общества, бегите. Крысы всегда бегут с тонущего корабля, но капитан остается. Скатертью вам дорога!

Он фыркнул возмущенно и, помахивая своим бутафорским фонарем, поплелся прочь.

В монастырской келье Бома, среди чучел пирующих монахов, собралась честная компания кандидатов в беглецы.

На дубовой скамье, среди средневековых глиняных кувшинов, булькал современный электрический кофейник, из которого собравшиеся то и дело наливали себе кофейку в оловянные кружки монахов. Рядом с кофейником стояла початая бутылка коньяку. Воздух был сиз от табачного дыма.

За слюдяным оконцем в стене кельи была изображена мощеная булыжниками улица средневекового города, с валяющимися на ней трупами людей, собак и крыс. Панорама зачумленного города и все куклы были отделаны с таким реализмом, что казалось, — вот-вот раздастся за дубовой дверью клик могильщиков: «Выносите ваших мертвецов!»

Однако собравшихся не пугали картины чумы средневековья. На них наводила ужас чума современности: тоталитарный режим, от которого надо было бежать без оглядки. И пока что у них не было нужды заботиться о мертвых — их занимал лишь вопрос, как спасти живых.

— …Ума не приложу, каким образом мы можем освободить бедного Нокиеро? — глотая слезы говорила Китти. — Панча заупрямился, чтобы завтра разыграть показательный процесс, и держит обоих обвиненных под сильной стражей. Не силой же нам их отбивать? Может быть обратиться к долариканскому консулу в Каракасе?

— Гиблое дело, — махнул рукой Бом. — Ведь неизвестно вообще, долариканский ли подданный ваш Нокиеро? Документов у него никаких нет, настоящего имени своего сам не помнит. Конечно, можно потребовать вмешательства городской полиции или тараканского министерства Дел, да только трусы они все. Сам президент на чемоданах сидит, а его армия голодранцев и подавно не станет драться с рыжегвардейцами из-за какого-то «гринго». Сами виноваты, доктор, да и вы, Китти. Все время пускали разлагающие волны на жителей и солдат. Теперь нас некому защищать.

Китти что-то пискнула и заплакала. А доктор стал бормотать что-то о том, что надо было бороться против военщины… против продавшегося Уол-Стриту буржуазного правительства Таракании… за светлое будущее безмятежного мира, избавленного от старомодных мещанских учреждений… на благо человечества…

— Слизняки вы все, либеральничающие философы и ученые! — прорвало Инну. — Без вас легче бы жилось на земле. Теперь пускайте обратные волны.

— Как бы то ни было, теперь поздно переливать из пустого в порожнее, господа! — воскликнула Китти. — Посоветуйте конкретно, что делать? Что сообщить Нокиеро? Как его обнадежить? Что ему следует говорить на суде?

— Пусть ни в чем не признается и разыгрывает из себя дурачка, он-де не он, ничего не знает… не ведает, — посоветовал Бом. — А вдруг, в пику Панче, судьи его оправдают. Чем черт не шутит? Если же его приговорят к расстрелу из пианострела, то как только Курара начнет играть, пусть Нокиеро валится на землю и притворится мертвым, — я заблаговременно разрядил все ружья и пистолеты в задней стенке пианино.

— Замечательно! — обрадовалась Китти. — Потом мы вынесем «мертвое тело» в кусты, и там оно воскреснет. Так, что ли?

— Да. Вроде этого.

— Джемс, ты гений! Надо выпить за твое здоровье, р… р… р… и… — залилась Инесса, наливая себе коньяку. — Детки, а не кажется вам, что у нас сегодня тоже вроде как бы пир во время чумы? Пейте! Кто знает, будем ли мы завтра живы и свободны?

— Не каркай, Инна! — сказал Бом. — И не дуй коньяк как воду. Оставь немного другим. Так вот насчет спасения Нокиеро: если окажется, что предложенный мною способ не годится, у меня есть другой план, а именно — поджог склада фейерверков в Бенгальском павильоне, что возле Веселого домика.

— Что пользы от этого? — усомнился доктор.

— Откуда ты так хорошо знаешь, где находится Веселый домик? — надула губки Инесса.

— Мой план очень прост, — невозмутимо продолжал тайный агент. — Если окажется, что дело Нокиеро швах, я подожгу Бенгальский павильон. Начнется такая пальба и переполох, что в общей кутерьме вы сможете перерезать веревки, которыми связан узник и незаметно вывести его прочь — в кусты и к вертолету. Как только посадим его в кабинку, немедленно вылетаем. С Эврики нам навстречу вышлют вооруженный катер для охраны от хунхузов.

— А что, если рыжегвардейцы, охраняющие узников, не поддадутся панике? — покачал головой Аль-хиппи. — И еще нам дадут по шее?

Бом лишь пожал плечами в ответ.

— На всякий случай я подкупил кое кого из Внубеза, чтобы левши затеяли драку со стражей, как только вспыхнет пожар в Бенгальском павильоне и начнут взрываться ракеты. Так что помните все — как только начнется фейерверк, это сигнал. Кидайтесь сразу на эстраду и освобождайте Нокиеро. Конечно, не без того, чтобы кто не получил по загривку. Вооружитесь ножницами и вообще, чем кто может. Девушки могут тоже царапаться и кусаться.

— Инна может быть умеет это делать, — сказала Китти, просияв. — А я никогда не кусалась. Как бы то ни было, теперь у меня есть надежда на его спасение. Выпьем, господа, за успех!

И она подняла свою кружку с кока-колой. Остальные выпили коньячку и закусили орешками.

— Жаль, что с нами не летит профессор, — заметила Инна. — По видимому, вы его плохо уговаривали, доктор.

— Уговаривал я его хорошо, — ответил тот. — Да что поделать? Заартачился старикашка. Его вообще трудно в чем-нибудь убедить. Никого не слушает.

— Если бы к нему пошел Нокиеро, он бы профессора уговорил, — вставила Китти. — Мой жених — единственный человек в Атараксии, который оказывает некоторое влияние на Диогена. Странно, но старик во многом его слушается. А ведь это два разных человека: один безмятежный, другой мятежный…

— Выходит, что мятежный взял верх, — заметил Бом. — Значит, все согласны на мой план?

Он вопросительно обвел взглядом всех присутствующих; те одобряюще закивали головой.

— Есть только одно маленькое «но», — сказала Китти. — Не знаю, хватит ли нам бензина долететь до Эврики? Мне отпускают горючего в обрез.

— А нельзя по дороге приземлиться возле заправочной колонки и набрать горючего? — предложил Бом. — Вы же знаете, где находятся бензо-колонки в городе.

— Во всем городе Таракании имеется лишь одна колонка, — ответила Китти. — И та принадлежит моему бывшему мужу. Там есть, где приземлиться вертолету, да вот беда: если Педро меня увидит, вряд ли даст нам бензина…