Ниша в Галерее ужасов, где скрывался Джемс Бом, оказалась довольно уютной холостяцкой берлогой. На первом плане, на сцене там стоял грубо сколоченный дубовый стол, за которым сидели фигуры пирующих монахов. Позади стола, в углу раскорячился крытый козлиной шкурой топчан, служивший тайному агенту ложем. На стенах висели домотканные ковры. В головах топчана стоял окованный железом средневековый ларец, наполненный фруктами и закусками, заблаговременно принесенными из столовой первого класса. На колченогом музейном табурете поблескивала звездочками пузатая бутылочка коньяка, а рядом стояли две оловянные кружки, буквально оторванные от уст монахов, пирующих за столом.

На полке у изголовья скалил зубы потемневший от древности человеческий череп. Изнутри его доносился утробный голос, время от времени прерываемый непонятными окриками и свистом. Там находился электронный передатчик, соединенный с микрофонами, которые тайный агент заранее прикрепил к председательскому столу в Аудитории.

Искусно запрятанные в изломах карнизов электрические лампочки светили рассеянным светом, так что в келье царил весьма романтический полумрак. Скинув с себя одежду, Инесса и Джемс лежали на топчане, наслаждаясь только что пережитым любовным экстазом…

Собственно, вместо того, чтобы заниматься любовными делами, тайному агенту следовало бы прислушиваться к речам, произносившимся на собрании, но он целиком положился на магнитофонный записыватель и только между одним поцелуем и другим, слушал краем уха, о чем говорилось наверху.

— Ты чудесная, Инесса! — шептал он, целуя ее в губы, волосы и вообще, куда попало. — Хорошо, что ты пришла ко мне. По крайней мере здесь мы свободны от чужих взглядов. Только вот дураки наверху бубнят. Ну — их к черту!

«… Товарищи безмятежные! — нудно тянул тем временем голос из черепа. — Станем лево-правой грудью за идеи трижды товарища Панча Ли! Сомкнем ряды и могучим лево-правым шагом помаршируем в светлое безмятежное будущее!.. Поклянемся левоправой рукой в верности директору Панча-Ли!»

Голос оратора утонул в громе аплодисментов, свиста и улюлюкания аудитории.

«У… у… у», — гудели недовольные. — «Долой его, мы маршируем левым шагом…»

— А вот Диогену так и не разрешили говорить, — заметил вскользь Бом, целуя Инессу в розовое ушко. — Словно он здесь сбоку припека.

«Да здравствует трижды директор, Панча Ли! — орал другой голос в черепе. — Неутомимый борец за безмятежный упокой всех, кто с ним несогласен».

Вырвавшись из сладостного оцепенения, Инесса вынула из сумочки свою серебряную ручку и что-то записала в тетради.

Бом покосился на ее каракули, но промолчал.

Тем временем в черепе заговорил сам Панча.

«В будущем мы будем расправляться с нашими противниками по-безкультурному, без жестокостей, не применяя старых варварских методов концлагерей, пыток и газовых камер, — говорил он загробным голосом. — В первую голову, после прихода к власти в любом государстве, мы, при помощи аппаратов для чтения мыслей, выявим наших врагов и всех их гуманно уничтожим. Мы же гуманисты…»

В зале опять раздались хлопки и улюлюкания.

«Перед тем, как казнить, мы их подвергнем действию расслабляющего препарата, чтобы они раскаялись и сами потребовали своей казни, которая будет совершена с роскошной пышностью. В зале, декорированной цветами, при звуках музыки, они сладко уснут под действием лучей-лазеров, которые тут же их распылят в воздухе, так что не надо будет их ни хоронить, ни сжигать».

— Веселенькие перспективы! — поморщился Бом. — А что, если его самого кто-нибудь вздумает распылить в воздухе с роскошной пышностью?

— Он же нелюдь! — пожала плечами Инесса. — Я их раскусила. Все они такие. Давай, пока забудем о них!..

И она страстно прижалась к своему любовнику, но он, поласкав ее немного, опять стал слушать голос кандидата в диктаторы мира.

«Земле грозит перенаселение, — продолжал замогильный голос в черепе. — С целью избежать голодной катастрофы, мы, с одной стороны, ограничим деторождение, а с другой, будем ускорять массовую смертность. Закроем госпиталя, кроме предназначенных для начальства, упраздним большинство медицинских школ, запретим врачебную практику и сократим производство лекарств. Люди должны будут умирать сами, и то в ускоренном темпе, чтобы освободить место для следующих поколений. На дорогах пусть будет разрешена любая скорость — надо дать автомобилистам возможность разбиваться и давить друг друга, сколько угодно. Ко всем больным и раненым будем применять эвтаназию, то есть умерщвлять их сразу без долгих разговоров. Будут поощряться самоубийства и дуэли, а наказания за совершение убийств будут упразднены. Может быть, убийцам будут даже выдаваться награды. Зато запрещено будет какое-либо милосердие, и всякая помощь ближнему будет преследоваться со всей строгостью закона».

— Там у них настоящий инкубатор ядовитых микробов, — заметил тайный агент. Не дай Бог, если эти нелюди расползутся по земле.

«Любовь к ближнему — долой!» — продолжал хрипеть череп у них над головой, точно сама смерть вошла в него и обрела дар речи. — «Социальную помощь — долой! Всякая забота о бедных, голодных и больных способствует сохранению жизни самого малоценного элемента, который должен быть стерт с лица земли…»

Когда крики улеглись, был объявлен перерыв.

— После таких речей хочется промыть уши, — заявил Бом и плеснул коньячку в оловянные кружки на табуретке. — Выпьем с горя, Инночка! К черту всех реформаторов!..

— Твое здоровье, Доларикано, «милый»! — слово «милый» она сказала по-русски. Бом ничего не понял и лишь вытаращил глаза.

Любовники выпили и закусили солеными орешками. Налили по второй.

— Р… р… р… и… — засвистела на свой лад Инесса. — Ты мировой парень, Джемс! И уголок тут шикарный. Микрофонов нет?

— Нет. Здесь нас никто не подслушает. Ни левши ни правши, ни маоцедонские шпионы ни… азиопские.

— Вот это здорово! Теперь пошевели мозгами, мой милый, как спасти твоего соотечественника? Курара хочет его шлепнуть. А Китти в нем души не чает. Надо ему помочь! К тому же, Нокиеро действительно не шпион, а турист, забредший сюда совершенно случайно.

— Во-первых, если в него станут палить из пианострела, ему ничего не станется, — сказал Бом, хитро улыбаясь. — Ночью я повынимал из пистолетов в задней стенке все патроны.

— Ишь ты! — воскликнула с восхищением Инесса и поцеловала его в губы. — Да ты гений, Джемс!

На нее явственно действовал выпитый коньяк.

— А во-вторых, откуда ты знаешь, что он не шпион? Я в этом не так уверен, — сказал Бом, хлебнув коньяку из кружки.

— Не уверен, потому что не знаешь… А я знаю… Глаз у меня наметанный. Я многое знаю… р… р… и… — рассмеялась Инесса. — Я даже знаю все о тебе.

Тайный агент поперхнулся от неожиданности.

— Да неужели? А ну, скажи!

Паясничая, поэтесса прижала рот к его уху и шепнула:

— Ты, гений… Доларикано!

— Это я уже слышал.

— Кроме того ты… тайный агент АйАйАй.

Джемс скорчил кислую мину и с укором взглянул на свои часы с огромным циферблатом.

— Это… Потому что часы?..

— Да нет, р… р… р… и… я знаю точно: Ты начинающий детектив-любитель, поступивший в Великогренландскую разведку АйАйАй в поисках приключений и засланный сюда для похищения аппарата телевнушения, — выпалила она одним духом. — Вот, кто ты! Р… р… р… и…