Рыжие втащили Нокиеро на чердак и втолкнули его в душную каморку под самой крышей. Когда его тянули, он брыкался, ругался и пытался съездить солдафонам в зубы. В отместку те лупили его, куда попало, и напоследок трахнули так крепко по голове, что он без сознания грохнулся на пол.

Когда он пришел в себя, ему показалось, что у него не голова, а треснувший горшок. И точь-в-точь, как две недели назад, когда он очнулся в парке с разбитой макушкой, теперь у него тоже невыносимо болела башка и чудилось, будто он лежит на дне пропасти или в колодце. И снова, как тогда, ему показалось, что быстрый тихий лифт несет его наверх.

Однако была разница между тем, что было тогда и теперь. Тогда его мысли затуманило, а теперь в голове прояснилось. Тогда он все забыл, а теперь, как-будто, вспомнил… Да, да — вспомнил. Ах, какое счастье! Вспомнил сразу, кто он такой, как называется, где жил до сих пор и как попал на этот негостеприимный остров. Все вдруг стало на свое место.

А может быть ему лишь приснился кошмарный сон и он на самом деле не на острове Таракании, в тюрьме у рыжих, а у себя дома, в нью-йоркской квартире? Башка же трещит после вчерашней попойки… Если так, то сейчас придет Анэта и капризным голосом станет что-то требовать… в чем-то его упрекать… — Нокиеро поморщился недовольно.

— Да нет! — обрадовался он. — Она же ушла навсегда и еще хлопнула дверью на прощание.

Он с наслаждением стал предаваться воспоминаниям, как от него ушла невеста, хотя в свое время он из-за этого чуть не сошел с ума.

— Теперь у меня Китти, — подумал он радостно. — А может она лишь приснилась?

Он приоткрыл глаза и, приподнявшись на локте, осмотрелся. Стены каморки, где он лежал на полу, были сколочены из нетесаных досок, через щели которых пробивались лучи заходящего солнца. Оконце под потолком было затянуто решеткой из заржавленной проволоки. Определенно — это не его квартира!

— Слава Богу! — подумал он, — я действительно в кутузке у рыжих, и, значит, Китти существует на самом деле, находится где-то недалеко и любит… любит меня, любит…

Сердце у него запрыгало от радости.

Несмотря на то, что в темени ныло от тупой боли и в висках стучали молоточки, на душе у него было легко и мыслям просторно, словно какая-то, заевшая было пружинка в голове стала опять действовать. До сих пор будто черная пелена окутывала ему мозг, теперь же, после удара прикладом, в голове у него разъяснилось, словно он вышел из темной комнаты на солнечный свет.

Конечно, он не миллионер — надо же такое выдумать, — а художник-портретист, к тому же довольно известный и прилично зарабатывающий, по фамилии Рольф, Роберт Рольф, и живет он, ха… ха! действительно живет он в гостинице, как раз напротив Арки, снимая там небольшой номер на пятом этаже, — в этом чудной компютер Панчи отнюдь не ошибся.

Может быть, там и жили рядом с ним миллионеры Бомфеллеры, да он этим не интересовался.

Попытался встать на ноги, но голова так закружилась, что он опять плюхнулся на пол.

В камере совершенно не было мебели, только в углу лежала плетеная из пальмовых листьев цыновка, а рядом стоял выщербленный кувшин. Боб-Нокиеро подполз к нему и напился воды. Тепловатая и мутная водица в кувшине показалась ему напитком богов.

Затем он предался воспоминаниям о своей прежней жизни, так основательно забытой после встречи с обезьяной-партизаном в парке. И зачем, собственно, его дернуло поехать на этот дурацкий остров?..

…Недели две или три назад выдался такой неудачливый день, когда показалось, что все шишки на него валятся: В местной газете критика раздраконила его картины; почему-то отказало несколько заказчиков, и в довершение всего, хлопнув дверью, ушла к другому Анэта. В тот день он не мог найти себе места, не был в состоянии ни работать, ни есть, ни пить… Впрочем, пить он мог. Расхаживая взад и вперед по ателье, он пил виски прямо из горлышка, с ненавистью поглядывая на неоконченный портрет Анэты в углу. Затем глупо, с остервенением стал пачкать красками портрет изменившей ему девушки.

Теперь он видит, что то была ребяческая выходка, но тогда уязвленное самолюбие жаждало мести.

— На! Получай, неблагодарная тварь! — кричал он в исступлении, замазывая ей волосы зеленой краской. — На! На! — хлестал он по портрету короткими ударами кисти, точно пыряя кинжалом, испещряя полотно разноцветными мазками. Напоследок, запустив ей в лицо переспелым помидором с подоконника, он бросился к выходу.

В ближайшем баре он заказал себе двойную порцию «скоча».

— В древности, кажется, Жили такие философы, стоики, которые приучали себя никогда не волноваться и наплевательски переносить неприятности, — думал он, посасывая шотландское виски. — Вот бы мне… Впрочем алкоголь тоже годится.

И он заказал второй стаканчик «дабл скоч».

Хотя вокруг кишело от наркоманов и ему ничего бы не стоило достать героина или марихуановых сигарет, он даже не допускал мысли об этом. Издавна он чувствовал отвращение к наркотикам.

Вообще он не был типом художника из богемы, — разгуливавшего в красочных отрепьях и косматого, как шавка. Он любил одеваться опрятно, даже элегантно, и походил скорее на дельца с «Мэдисон Авеню», чем на художника из «Тринич Виллэдж». Даже свою бородку клинышком он носил как дань своей профессии, чтобы хоть чем-нибудь придать себе артистический вид.

Домой в тот день он не вернулся. Всю ночь шатался по улицам, кабакам, дремал в ночных кино и заснул наконец в парке, свернувшись калачиком на скамейке, пока его не согнал полицейский. И все это он проделывал из какого-то ребяческого упрямства, словно назло судьбе и самому себе, одновременно сознавая в глубине души всю нелепость своего поведения. Однако, он не мог так сразу вернуться в нормальную колею жизни: с самого детства он был болезненно чувствителен ко всякого рода неудачам, долго их переживая и пережевывая.

Следующий день опять бродяжничал. Под вечер, на Таймс Сквере ему попалась на глаза афиша греческого пароходного общества. На рекламе были изображены джентльмены в белых смокингах и дамы в бальных платьях, танцующие среди пальм или играющие в рулетку за длинным столом. На афише была надпись: «Хотите забыться? Уйти от повседневных забот? Поезжайте с нами на увеселительную прогулку на роскошном пароходе „Эврика“ по Караибскому морю! Игорное казино, морские развлечения, экскурсии на берег живописного острова Таракании, где жители всегда счастливы и отплясывают эротические танцы на улицах…»

В бумажнике у него осталось всего несколько долларов, но зато там была кредитная карточка одного из банков. Взглянув на часы, прикинул, что до отплытия «Эврики» остается еще часа два. Можно успеть. Недолго думая, он зашел в первое попавшееся бюро путешествий и купил билет второго класса на экскурсию на «Эврике». Благо кто-то отказался в последнюю минуту, и для него нашлась свободная каюта.

Свистнул такси и уже через полчаса тянул виски с содой в пароходном баре. Наверху ревела сирена, кричали чайки, а он мрачно сосал свой «гай-бол» размышляя о непостоянстве счастья на земле, и о том, что хорошо бы вычеркнуть из памяти прежнюю жизнь, всё забыть и начать жить наново, без балласта воспоминаний…

— Эх, дурак я был… — подумал Боб, лежа пластом на полу каморки. — Подумаешь, какое несчастье! Невеста изменила… ха!.. Вот и потерял память. В пациенты в сумасшедшую лечебницу попал… Еще хорошо, что меня тут приняли за пропавшего миллионера, а то бы превратили меня в какого-нибудь торопыгу или смехача… Бррр… Пока я разыгрывал богатея, все за мной ухаживали. И профессор, и Панча Клин… Да и Китти…

Как только он подумал о Китти, ему показалось, что померк солнечный свет. Улыбка сошла с его лица он застонал, точно от сильной боли.

— А что… если она тоже принимала меня за миллионера и потому… А теперь, когда узнает, что я лишь бедный художник, не захочет меня знать?! Нет! Нет!

Обхватив голову обеими руками он стал кататься по полу.

— Не может быть, чтобы все женщины были такие!.. Анэта… и Китти!.. Не может этого быть!