В том же парке возле библиотеки Нокиеро натолкнулся однажды на Инессу, гулявшую под руку с иностранцем — (дэкроновый костюм, кнопка слухового аппарата в ухе). Оба счастливо улыбались и были подозрительно взъерошены.

Джемс Бом был рад встретить земляка и покалякать с ним о бэйзболе и других долариканских делах, но молодой турист не особенно был разговорчив, да, к тому же, все перезабыл. Тогда Бом выразил предположение, что, может быть, Нокиеро был пассажиром на том самом увеселительном пароходе «Эврика», на котором приплыл сюда и он, Джемс.

— Почем я знаю, — ответил тот уныло. — Все может быть. Теперь меня интересует лишь одно — как нам всем вырваться из этого проклятого места?

— Не унывайте, мой друг, — бодро сказал Бом, — как нибудь устроим. Только держитесь меня.

Джемс уже знал, что его земляк страдает амнезией по-настоящему и, стало быть, не является еще одним разведчиком, могущим ему помешать в его охоте за альхиппиным аппаратом. А помочь может.

Однако он не знал, что Нокиеро задался целью завладеть аппаратом не столько для наживы, сколько для того, чтобы его уничтожить.

Была как раз пора прогулок для пациентов санатория. Запыхавшись, с вытянутыми шеями, мимо них пробегали торопыги с таким видом, будто гнались за автобусом, хотя, в сущности, торопиться им было некуда — они просто напросто гуляли. Размахивая в воздухе попеременно левыми и правыми кулаками, маршировали идиотики с детскими счастливыми лицами, в сопровождении Узколобых на котурнах. Печатая по-военному шаг, расхаживали рыжегвардейцы в коричневых рубашках. Шныряли лолиты в куцых халатиках под руку с лохматиками.

Разгуливающий на своих высоких котурнах горе-композитор Курара заметил группу долариканцев и отвесил шутовской поклон Инессе.

— Поздравляю! С империалистами разгуливаете?

— Бросьте ерунду молоть, — огрызнулась поэтесса. — По крайней мере они люди приличные, не хулиганят и книг в библиотеке не жгут.

— А я профессор прогрессивного университета, — веско добавил Бом. — Вместе со студентами я громил кабинет нашего декана, представителя империалистов и поджигателей войны. За это меня сюда и сослали.

Когда Бом отбивался от наседавших рыжегвардейцев на галерее библиотеки и лупил их по башкам толстыми томами классиков мраксизма, на нем был рыжий парик и искусственный нос. Теперь же он был в своем обычном виде, и Курара его не узнал.

— Кто вас там знает, — сказал композитор траурных маршей. — Зато другой, — он кивнул в сторону Нокиеро и голос его стал визгливым. — Другой долариканец, махровый капиталист и военный преступник. В испано-американскую войну он отличился жестокостью и лично пытал пленных.

Нокиеро расхохотался.

— Вы с ума спятили? Меня же тогда на свете не было!

— Может быть и не было, — ответил Курара. — Это не меняет сути дела. Наш великий Директор сказал в одном из своих изречений, что физическое отсутствие преступника на месте преступления не умаляет его субъективной вины. Так что, согласно лево-правой диалектике безмятежных, вы убийца!

Нокиеро в отчаянии бросил взгляд на Бома, ища его поддержки.

— И что с таким дураком делать? — спросил он.

— Дайте ему в морду!

Забывайка сжал кулак и по всем правилам боксерского искусства закатил Кураре такую затрещину, что тот свалился с котурнов. Собравшиеся вокруг гогочущие дружинники-рыжегвардейцы сначала опешили, затем бросились на смельчака, осыпая его нецензурной бранью. Однако дюжий долариканец простыми приемами «каратэ» повалил нескольких из них на землю. Остальные отступили, лихорадочно листая цитатник Панча-Ли, в поисках ответа на вопрос: что им делать в данной ситуации?

Вокруг стоял кромешный гам. Курара со злобно перекошенным лицом поднялся на свои котурны, но один котурн слетел у него с ноги, и он грохнулся опять наземь. Среди публики раздался смех — симпатии толпы явно не были на его стороне.

Лежа на земле, незадачливый пианист-хулиган грозил долариканцу кулаками:

— Народ задумал бунтовать, проклятый «гринго», шпион! — шипел он как змея. — Погоди, скоро сыграю тебе траурный марш на черных клавишах…

— Что тут происходит? — раздался властный голос позади толпы.

— Слава Великому Директору! — закричали в толпе, и все перестали шуметь и смеяться.

Толпа раздвинулась, и появился сам Панча-Ли, окруженный телохранителями и Узколобыми.

— Кому ты хочешь играть свой траурный марш? — сердито спросил директор. — Нашему дорогому гостю из Доларики? Оставь его в покое. Он под моим покровительством. Сейчас я его забираю к себе для опроса компютером.

Тут он заметил стоящих в сторонке Инну и Бома.

— Вижу, вы здесь преуспеваете, профессор, — подмигнул он. — Перед отъездом не забудьте рассказать мне, как удалась ваша миссия.

* * *

В кабинете директора было кожано-уютно и прохладно от охладительного аппарата, установленного в огромном венецианском окне. Стены были задернуты тяжелыми портьерами рыжего цвета. В одном из углов растопырился черный проекционный аппарат в чехле.

Панча усадил гостя в мягкое кожаное кресло у письменного стола и угостил его сигарой.

— Что пьете? Вино? Виски? Скоч?

— Скоч с содой, пожалуйста, — попросил Нокиеро, недоумевая, какая может быть причина такого внимания к нему. Неужели оказалось, что он действительно сын милл…

— Нет, мы еще ничего не знаем, — сказал Панча, точно угадывая его мысли. — Но сегодня мы попытаемся узнать правду.

Он подошел к блестящему от никеля и стекла кабинетному бару в углу комнаты и плеснул в высокие стаканы из бутылки с заграничной этикеткой.

— Все, что от вас требуется, это чтобы вы понемногу сами вспомнили по мелочам свою прежнюю жизнь и таким образом восстановили картину прошлого, — говорил он, набирая щипчиками кубики льда из серебряного ведерка. Затем он не спеша нацедил шипучей воды и помешал в стаканах длинной ложечкой.

— Со своей стороны мы попытаемся помочь вашей памяти, координируя ваши воспоминания с имеющимися у нас сведениями. — Он поднес гостю готовый напиток. — Все данные, то есть наши сведения, догадки, обрывки ваших воспоминаний и газетные вырезки будут запрограммированы в нашу человеко-электронную вычислительную машину. Она должна дать нам правильный ответ.

С этими словами он отдернул занавес, и Нокиеро увидел занимающую всю стену панель компютера с матовыми экранами и мигающими зелеными лампочками.

Панча вынул из ящика стола цветную открытку.

— А теперь скажите, узнаете ли вы это место?

Он показал гостю фотографию утопающей в зелени, каменной арки, похожей на Триумфальную Арку в Париже, только меньше.

— Да это же Вашингтон Сквер в Нью Йорке, — обрадовался Нокиеро. — Позади нее находится большой бассейн с фонтаном. Летом там рай для ребятишек и бродяг…

Хозяин с довольным видом захлопал в ладоши. Тотчас же в дверях появилась фигурка Пе-Син-Сына. Панча сказал несколько слов на каком-то непонятном языке, и китайченок засуетился, развернул серебристый экран на стене, опустил шторы в окне и, сняв чехол с проекционного аппарата, потушил в комнате свет.

Экран осветился. Сначала на нем запрыгали пятна и тени, мелькнула какая-то фотография вверх ногами, затем появилось изображение арки, только теперь она была гораздо меньше, чем на открытке, и пряталась внизу, среди гущи деревьев, словно снимок был сделан с птичьего полета или с крыши небоскреба.

— Всмотритесь хорошенько в арку, — сказал хозяин. — Так ли она представлялась вам из окон вашей квартиры или казалась ближе?

— Гораздо ближе. Я никогда не смотрел на нее с такой высоты.

— Я так и думал, — обрадовался Панча. — Этот снимок сделан с самого верхнего этажа той шикарной гостиницы, в которой, как мы полагаем, вы проживали. Значит, ваши апартаменты были расположены ниже. Дай-ка второй этаж, Пе-Син-Сын.

Китайченок щелкнул аппаратом, и на экране появилась та же арка, но выросшая в объеме и занимающая больше места на фотографии.

Нокиеро опять покачал головой.

— Нет, не то, — он потер лоб в неуверенности. — Арка запомнилась мне гораздо ниже окон.

— Пятый, — крикнул директор, потирая руки.

На новом снимке арка съехала вниз, в гущу деревьев. Сейчас же позади нее светлым блином лежал бассейн с тощим фонтанчиком посередине.

— Теперь да, — обрадовался Нокиеро. — Как ни странно, но эту арку помню в таком именно виде. А все остальное забыл. Однако зачем вам все это?

Грузный хозяин ничего не ответил, лишь щелкнул пальцами. Прислужник выключил аппарат и поднял шторы. Нокиеро зажмурился от внезапно залившего комнату яркого солнечного света.

— Этот снимок будет запрограммирован в компютер, в доказательство того, что вы действительно жили в этой гостинице, — сказал Панча и постучал в панель. — Там на пятом этаже как раз находятся апартаменты мистера Корнелиуса Бомфеллера. Это вам ничего не говорит?

Внизу панели открылась дверца, и оттуда высунулась человеческая рука. Хозяин вложил в вытянутую ладонь фотографию, и рука исчезла.

На радостях Директор глотнул виски с содой.

— Теперь, синьор Нокиеро, расскажите своими словами, что вы запомнили в связи с той квартирой, аркой, и вообще кварталом Гринич Вилледж? А ты Пе-Син-Сын, стенографируй, песин сын!

Китайченок уселся тут же на полу с блокнотом и карандашом в руках.

Нокиеро с усилием потер лоб.

— Ничего больше не помню, — сказал он с отчаянием. — Вот еще картины запомнились… Картины на заборах, под стенами. И толпы народа.

— И вы покупали картины?

— Не помню. Скорее продавал.

— Миллионерские капризы, — сказал Панча со снисходительной улыбкой. — Живя в шикарном отеле богачей, вы, наверное, не стремились продавать полотна. Вы просто напросто разыгрывали художника. Записал, Пе-Син-Сын?

Китайченок вырвал из блокнота листок с записью и вручил своему господину. Тот опять постучал в панель и вложил бумажку в высунувшуюся руку.

Затем долариканцу вспомнилось, как он посещал маленькие театры в подвальчиках, играл в шахматы в парке, покупал пластинки и книги в магазине на восьмой улице, просиживал в баре на Пятой авеню.

Все эти обрывки воспоминаний секретарь записывал и скрупулезно высылал в преисподнюю вместе со своими записками и вырезками из газет.

Под конец заседания китаец посадил гостя перед экраном, асам, накрыв голову черным платком, нацелился на него объективом старинного фотоаппарата и скомандовал: «улыбнитесь!»

— Итак, сеньор Нокиеро, — сказал Панча. — Надеюсь, что вскоре нам откроется ваша настоящая фамилия. Долить вам немного скача?

— Спасибо, я сам, — ответил долариканец, наливая себе стаканчик дополна.

— Машина все рассчитает и решит, — продолжал хозяин, недовольно морщась. — Так оно будет и в будущем безмятежном обществе. Все вопросы будут решать машины, а выполнять эти решения, а также приказы начальства, будут самые бесстрастные исполнители — специально тренированные обезьяны.

— А люди? Что они будут делать? — спросил долариканец, выпивая свой напиток и наливая опять.

— Люди будут освобождены от тягости думать и принимать решения. Их удел работать и молчать, — заявил Панча, незаметно отодвигая бутылку скача подальше от гостя.

— Значит мир унаследуют машины и обезьяны? — Нокиеро придвинул к себе бутылку поближе. — А я на это: No quiero! Энтузиасты и торопыги? Смехачи? Не хочу! No quiero! — бормотал долариканец, дивясь, что бутылка опять убежала, точно живая, на самый конец стола. — Павлики? Бррр!.. No quiero!

— Зарядили же вы пропаганду, — сладенько улыбнулся Панча. — Вам позволено. Папаша вас выкупит. А если нет, так зарубите себе на носу: кто не с нами, тот наш враг! А для наших врагов у нас имеются острые топоры, а также есть пианострел — машина для массового расстрела под музыку.