В лаборатории пахло кислотами, кофе, пудрой и дешевыми духами. Служащие в белых халатах, весело галдя, толпились возле стойки, на которой блестел огромный никелированный кофейник «Эспрессо». Как раз был перерыв на завтрак.

— Здесь царство доктора, — говорил профессор, обводя гостя по лаборатории. — Тут он работает над своими изобретениями, и тут создал свой эпохиальный аппарат теле-внушения, под действием которого вы находились в аудитории. Правда, вы не поддались внушению, но вы, по-видимому, исключение — большинство людей слушается и танцует под докторскую дудку. Этот аппарат — это настоящая атомная бомба в области пропаганды и рекламы. Перед нами открылись головокружительные перспективы. Теперь мы сможем обращать людей в нашу безмятежную веру, принудить их забыть о своих расовых, религиозных и национальных предрассудках, одним словом, сможем создать нового «безмятежного» человека.

— Понимаю, — поморщился Нокиеро. — Сможете тоже диктовать другим свою волю, заставлять их голосовать за себя на выборах, и вообще всех подчинить своей власти. Поздравляю!

— Вы забыли, Нокиеро, что мы тоже можем внушать публике, какие товары ей покупать, — вставил Альхиппи, смеясь в бороду. — А это пахнет миллионами.

— Мне лично миллионов не нужно, — недовольно сказал профессор. — Однако, теперь мы нуждаемся в аппаратах, вертолетах и средствах на их покупку. На одном аппарате и вертолете далеко не уедешь.

— Зачем вам геликоптеры? Чтобы развращать побольше народа? — возмутился Нокиеро.

— А как же! — рассмеялся доктор, — массовый разврат это самый верный путь, чтобы привести людей к безмятежности и политическому подчинению. Поглядите на жителей острова. Благодаря моим волнам, они самый счастливый народ на свете и даже не думают заниматься политикой, стремиться к власти и гоняться за почестями. Максимальная реализация пансексуализма Фрейда. Другое дело жители самой Атараксии, на которых мне запрещено пускать эротические волны, кроме как на избранных подопытных пациентов. Здесь процветают интриги, политиканство и грызня за власть, и выходит совсем по Адлеру: жажда власти у человека преобладает над всеми остальными стимулами деятельности. А дайте мне волю пустить на всех этих левшей, узколобых, рыжегвардейцев и энтузиастов хорошую волну эротизма, и все бы заплясали, и сразу забыли бы о левых и лево-правых маньячествах…

— Тссс… — забеспокоился профессор, приложив палец к губам. — Не так громко, доктор, стены ведь имеют уши.

— Ладно, профессор, — снизил голос доктор. — Если вы уж так боитесь ушей в своей собственной лечебнице, то я пасс. Давайте лучше поговорим о любви вообще. У меня тут царство любви.

Он ласково потрепал по щечке проходившую мимо хорошенькую лолиту-лаборантку.

— Amor, amor! — запел он. — Да здравствует любовь! Только, чтобы без сентиментальничаний, без ревности, клятв в вечной любви и обязательств. Любовь лучше и здоровее, чем политика. Фрейд сказал, что «война это разрядка сексуальной энергии человечества!» Но почему, спрашивается, эта разрядка должна выражаться в такой дикой форме? Не лучше ли разряжать эту самое энергию в амурах? Вот почему я против войны и за свободную любовь.

— Так-то так, — пробурчал профессор. — Однако, не слишком ли вы размусоливаете эту тему? Без-мятежные не должны отдаваться страстям. Даже директор Панча и тот против… Он настаивает, чтобы мы бросили передавать веселые песенки и поставили пропаганду безмятежности и его лево-правого движения на должную идеологическую высоту.

— Черта с два! — Альхиппи стукнул кулаком по столу, возле которого они проходили, так что зазвенели находящиеся на нем колбы. — У него лево-правый уклон, а у меня в сторону девочек. В каждом из нас сидит другой бесенок, однако аппарат у меня, и кроме меня никто не умеет им пользоваться. Если директору не по душе мои передачи, так я могу в любое время их прекратить, а аппарат продать долариканцам. Посмотрим тогда, далеко ли он заедет со своими рыжими да обезьянами.

— Полезнее было бы вообще разбить вашу машину или утопить ее в море, — едко посоветовал Нокиеро. — Слишком уж опасная штука.

— Ерунду говорите, — возмутился изобретатель. — Как это так — разбить? Это же главный труд моей жизни. Научные открытия делаются независимо от того, приносят ли они пользу или вред человечеству. Например атомная бомба.

— Вот это и плохо, — возразил долариканец. — Без бомбы и многих других изобретений нам жилось бы гораздо спокойнее. Если бы мне в свое время попал в руки план атомной бомбы, я бы его без колебания сжег и пепел развеял.

Альхиппи пожал плечами.

— Так то атомная бомба, а это…

— А это еще хуже. Ваше телевнушение может стать средством порабощения людей.

— Господа, бросьте бесполезные споры, — вмешался профессор. — Доктор, лучше расскажите вашему гостю, над чем вы сейчас работаете.

Изобретатель оживился и стал говорить о препаратах, способных возбуждать определенные чувства. Например, эликсир, вызывающий прилив храбрости у солдат и заставляющий их драться, не щадя себя. Или другой эликсир, вызывающий страх и побуждающий их бежать, куда глаза глядят. Первое средство задумано для своих бойцов, а второе, конечно, для вражеских.

— Гм… — усомнился Нокиеро. — А как вы думаете заставить противника принимать ваши препараты? Перед едой или после?

— Это не мое дело, — огрызнулся доктор. — Я не практик. Пусть военные специалисты придумывают способы их применения. Я лишь пытаюсь изобрести кое-какие препараты, вызывающие, например, восхищение, симпатию, любовь, отвращение, негодование, ненависть, а также средства против ревности.

— Кое-кому капельки против ревности, ох, как бы пригодились, — сказал долариканец. — Когда я очнулся в парке, какой-то пьянчужка приревновал меня к Китти, хотя я ее даже в глаза не видал.

— Вероятно, то был Педро Перез, — улыбнулся профессор. — Бывший муж нашей летчицы. Запойный пьяница и ревнивец.

— Зато нам здесь не надо никаких эликсиров против ревности, — сообщил Альхиппи. — У нас тут свободная любовная коммуна. Мои лолиты крутят романы направо и налево, а я, представьте себе, не ревную. Они тоже. Кстати, у меня новая Лолита Первая, господа. Анамитка Анна. Бывшая буфетчица. Восточная красавица. Сами увидите. Эй, Аннушка!

Он захлопал в ладоши, и в углу, где служащие пили кофе, воцарилась тишина. Лаборантки смотрели на него с подобострастием и страхом.

Из-за дальнего стола поднялась молоденькая девочка, изящная, как фарфоровая статуэтка, и с достоинством подошла к своему господину.

— Ну, как, красавица? — Альхиппи погладил ее по черным как тропическая ночь волосам. — Все тебя тут слушаются? Не обижают?

— Нет, дорогой Аль, — ответила она грудным приятным голосом. Все меня очень любят. Проси гостей к нашему столу. Я уже накрыла. Только что звонил директор и сказал, что идет сюда.

Лицо у доктора вытянулось.

Когда они подошли к хозяйскому столу, одна из лолит, брюнетка со злыми глазами, поднялась и, круто поводя бедрами, выбежала из зала.

— Это Хуанита, бывшая Первая, — жестоко рассмеялся доктор. — Злится, что она здесь больше не хозяйка.

Вскоре, ковыляя на своих высоченных котурнах, пришел Панча-Ли, окруженный Узколобыми, тоже ковыляющими на котурнах. Еле кивнув головой доктору и профессору, он стал расспрашивать Нокиеро, как ему нравится его новая комната и осмотрел ли он уже лабораторию?

Тот еле успевал отвечать на вопросы. Да, комната ему нравится, хотя соседи попались какие-то странные: то и дело щелкают каблуками и орут свое «Хейль!» А осмотреть лабораторию еще не успел.

— Если бы не мое присутствие духа, никакой лаборатории уже бы не было, — угрюмо вставил доктор. — Ваши молодчики чуть было ее не разнесли.

Лицо Панчи помрачнело.

— У них головокружение от успехов… Я уже дал хорошую взбучку, кому следует. Но забудем об этом прискорбном случае. Я пришел сюда, чтобы рассказать нашему дорогому гостю из Доларики о наших изобретениях и планах…

— Мои изобретения, ваши планы, — уточнил Аль.

— Ладно, доктор, трудитесь и дальше для партии безмятежных лево-правых.

Тот лишь пренебрежительно махнул рукой.

Выпив наскоро чашечку кофе, директор взял долариканца под руку и повел его между длинных столов, заставленных ретортами, перегонными кубами, бунсеновскими горелками, пузырьками и прочей лабораторной утварью. Рядом угрюмо шагал доктор, незаметно отодвинутый на задний план. Позади них среди Узколобых плелся профессор Диоген.

По требованию Панчи, Альхиппи открыл несгораемый шкаф в углу с множеством нумерованных папок. Директор вытянул одну из них.

— Тут у нас есть проекты, которых мы пока не можем осуществить из-за недостатка средств, — сказал он, раскрывая папку. — Например, тут задуманы капельки, которые могли бы изменить нормальную психику взрослого человека на ребячью, инфантильную. Таким образом мы сможем превратить всякого умника в дурачка или обратить его в детство.

— А это зачем? — ужаснулся Нокиеро.

— Для его же счастья. Помните у Достоевского: «…Детское счастье слаще всякого». Оно беззаботно и безмятежно. Сколько войн и несчастий, причиненных фанатизмом взрослых, можно бы избежать, если бы мир впал в детство. Сказано же в Священном Писании: «Дети имеют чистые сердца, незапятнанные души…»

— Да, но какая польза государству от граждан с детским образом мышления? Зачем же снижать их умственный уровень?

— Чтобы поменьше рассуждали, — ответил Панча. Рядовые подданные не должны забивать себе голову никакими проблемами, а тем более философскими и политическими. Единственные искания, какие мы можем разрешить обывателям, это поиски, где бы достать продукты и товары. Все должны поэтому находиться на одинаковом умственном детском уровне. Мышление всех безмятежных должно быть стандартизованным. Для обуздания же чересчур смышленых и пытливых одиночек у нас будет препарат, снижающий уровень интеллигенции у вредных людей. Как мечтал тот же Достоевский: «…Широк человек, я бы его сузил». Вот мы его и сузим.

— А есть у вас средство на поднятие умственного уровня дураков? — спросил Нокиеро.

— А зачем его поднимать? — рассмеялся Панча. — Они, в основном, опора будущего безмятежного строя. Дураками легче управлять, чем умниками.

С этими словами он вынул другую папку.

— Здесь у нас проект снадобья, которое мы назвали «без-совестин». Это средство будет действовать притупляюще на ту часть нашей психики, которую Фрейд называет «сверх-я», — то есть внутренний цензор, одобряющий или осуждающий наши поступки, иначе говоря — совесть. Люди с атрофированной совестью полезны государству, так как не отступят перед самыми грязными распоряжениями власти.

— Так то же преступники, и место им в тюрьме, — возмутился Нокиеро.

— …Или на государственной службе, в органах, — добавил директор. — Мы должны использовать все добрые и злые силы скрытые в человеке, подобно тому, как заставляем служить себе огонь, воду, электричество… Но мы идем гораздо дальше, — хотим научно вырастить племя супер-человекообезьян, химически лишенных совести и элементарных человеческих чувств. Заставим их служить нам, наподобие злых сторожевых псов, научим их исполнять без колебания любые наши приказы и таким образом будем держать в повиновении и страхе всех недовольных и непокорных, буде такие окажутся среди массы безмятежных подданных.

— А не проще было бы употреблять для этих целей людей с врожденными преступными наклонностями? В наше время ими хоть пруд пруди.

— Это не так просто, как кажется, — ответил Директор снисходительно. — В этих «готовых» преступниках нельзя быть уверенным на все сто процентов. Они подвержены разным человеческим слабостям. Часто лицемерят. Почувствовав угрызения совести, они могут ослушаться приказов или переметнуться во вражеский лагерь. Нет, мы не можем себе это позволить. Исполнителями наших приказов должны быть живые роботы, по возможности управляемые на расстоянии при помощи электронных аппаратов.

— Ха, ха… — рассмеялся Нокиеро. — По-моему, господа, вы ломитесь в открытые двери. Все ваши проекты разрабатываются, если уже не разработаны, долариканцами и азиопами. Почитайте газеты. Все ваши препараты, долженствующие вызывать чувства страха, возмущения, симпатии и так далее, у же изобретены. Гормоны… электроды в мозгу… наркотические средства. Куда вам тягаться!

Панча со злостью захлопнул сейф.

— А я и не знал, — он гневно взглянул на Альхиппи. — Если это так, то придется таки закрыть эту лавочку. А то и отрубить голову кое-кому… Я не желаю оставаться в дураках.

Под угрожающим взглядом директора доктор побледнел и даже будто осунулся в лице.

— Вы… вы забываете, трижды товарищ Директор, об успешных опытах с аппаратом телевнушения, — пробормотал он. — И о созданных нами «торопыгах», «энтузиастах», «Павликах»… Это по-вашему, что? Фунт изюма?

Директор уже пришел в себя и улыбался.

— Да, конечно, доктор, я все помню и ценю по заслугам. Я лишь пошутил, — он похлопал ученого по плечу. — Правда, эти новые типы людей вам не особенно удались.

— Нам, великий Панча-Ли, нам не удались, — поправил он. — Мы же их вместе планировали.

Время завтрака уже прошло, и молодые люди, работающие в лаборатории, давно сидели на своих местах и усиленно занимались делом или, может быть, лишь делали вид, что работают, ввиду присутствия высшего начальства. Однако все время там и сям в зале раздавался смех и хихиканье, и это коробило директора — ему казалось, что над ним издеваются.

— Я еще примусь за вашу лабораторию, — сказал он угрожающе доктору и обратился к гостю из страны долларов: — Надо вам рассказать, сеньор Нокиеро, о наших «гомункулах». В результате применения гормонных препаратов, доктор вырастил так называемых «торопыг», у которых все жизненные функции, работа мозга и сердца, а также все движения значительно ускорены. Они не ходят, а бегают, всякая работа горит у них в руках, и мы нашли, что они очень полезны в мастерских и в «без-хозе!»

— Зато утомляются гораздо скорее, чем рядовые рабочие, — саркастически вставил доктор. — После короткого периода интенсивной деятельности торопыги выдыхаются и должны долго отдыхать. К тому же, их надо почти беспрерывно кормить. И все равно долго не выдерживают. Их организм изнашивается чересчур быстро. Это была идея трижды товарища директора…

— Моя идея была правильная, — перебил его Панча, — а вот вы ее схалтурили, дважды товарищ! Теперь придется вам переделывать формулы. Зато гораздо удачнее у нас получились «павлики Морозовы».

— Павлики Морозовы действительно вышли мерзавцы на славу, — сказал доктор, закуривая. Закурил тоже и Нокиеро, никогда не отказывающийся от сигареты, тем более, что его начало поташнивать от лабораторных запахов и разговоров.

— Должен признать, что вся заслуга создания «павликов» принадлежит директору Панча-Ли, — продолжал Альхиппи. — Если бы не его настойчивость, я сам никогда бы такой мерзости не выдумал. В них искусственно заложена потребность шпионить и доносить на всех, кто под рукой: на родителей, друзей, чуть ли не на самих себя…

— Отвратительно! — пробормотал гость, затягиваясь поглубже дымом.

— Однако без павликов, больших и малых, нам не обойтись, — вставил Панча с самодовольной усмешкой. — Иначе безмятежная власть не удержится надолго, даже среди идиотов. Кроме торопыг и павликов, у нас имеются еще «энтузиасты», усердно и без малейшей критики поддерживающие всякие мероприятия начальства. Очень полезные люди будущего…

— Кое где уже и настоящего, — буркнул доктор.

— А «смехачи» тоже полезны? — спросил гость.

— Конечно, — ответил директор. — Они напоминают рядовым безмятежным, что жить стало легче, жить стало веселее. А главное это то, что их смех нам не вреден.

Он зло покосился на хихикающих в углу лаборантов. Заметив какого-то нагло улыбающегося бородача, он показал на него глазами своей страже, и Узколобые моментально ринулись в угол, скрутили нахалу руки и вывели его вон. Все это они проделали без особого шума, чисто и профессионально. И только слышался стук их котурнов, да сопение провинившегося лаборанта.

Панча торжествующе взглянул на долариканца.

— Не терплю, когда кто-либо смеется над нашими попытками создать «нового человека», — сказал он. — Теперь вы сами видите, Нокиеро, какую интересную и важную для будущих поколений работу мы здесь ведем. На все это нужны средства…

— Вижу, превосходно вижу, — долариканец раздраженно затоптал каблуком недокуренную сигарету. — Однако, даже если я действительно пропавший сын миллионера, пожертвований на ваши цели от меня не ждите. Я не согласен с вашими опытами.

Широкое монголоидальное лицо Директора расплылось в улыбке.

— Вот как? Ну, ничего. Надеюсь вас еще переубедить, сеньор Нокиеро. Да мы от вас лично ничего и не хотим. Вы наш гость. И будете им так долго, пока ваш уважаемый папаша не пришлет за вас выкуп полмиллиона. А проверкой вашего прошлого займется наша человеко-электронная вычислительная машина.