На другой день к Нокиеро зашел один из лаборантов и заявил, что доктор Альхиппи желает показать ему свою лабораторию. Затем он повел долариканца в аудиторию при лаборатории, где обыкновенно проводились опыты телевнушения, усадил его за переднюю парту и велел там сидеть сиднем, пока не явится доктор. Оставив Нокиеро одного, он удалился восвояси.

В аудитории новый пациент сидел некоторое время истуканом, затем встал и стал осматривать зал. Изрезанные ножиками студентов деревянные парты, возвышаясь друг над другом, уходили вглубь зала, чуть ли не под самый потолок. Перед ними чернела огромной глыбой профессорская кафедра, а над ней, в углу извивалась по-змеиному труба старомодного громкоговорителя.

Осмотрев аудиторию, Нокиеро от нечего делать погрузился в невеселые размышления, тщетно пытаясь вспомнить что-нибудь из своей прошлой жизни. И, как всегда, когда он начинал думать о своем прошлом, в мыслях у него образовывались провалы и он то и дело натыкался на таинственную черту, переступить которую было сверх его сил.

Его беспокоило то, что память ему не возвращается и он таким образом находится на милости местных докторишек и полусумасшедших фанатиков, пытающихся по указанию Панчи промыть ему мозги и превратить в безмятежное существо лево-правого толка. В результате всех этих процедур не станет ли он похож на большинство пациентов лечебницы, окончательно отупевших и превратившихся в живых трупов? В душе у него поднялся глухой бунт.

— А ну их!.. — думал он. — Дудки! Никогда безмятежным не стану. Ни левым, ни лево-правым. Все это идиотизмы. А я не какая-нибудь заводная игрушка, которую можно завести, чтобы двигалась в заданном направлении. Нет, черта с два!

Несмотря на запрет покидать парту, он вскочил с места и стал возбужденно ходить взад и вперед по залу. Затем взобрался на кафедру, плюхнулся в кресло и по-доларикански закинул ноги на стол.

Мегафон над кафедрой недовольно зашипел. Неодобрительно глядели на него со стен аудитории засиженные мухами портреты ученых в крахмальных воротничках. Несмотря на царившую в зале тишину, в ушах у Нокиеро запели вдруг птички, заиграла музыка и, неизвестно откуда, в голову ему полезла какая-то чепуха, вроде той, что преследовала его в парке, когда в небе вертелся вертолет. Чей-то чужой голос внутри него вкрадчиво напевал:

— А черта с два! — громко сказал долариканец, осматриваясь с изумлением по пустому залу. — Даже и не думаю танцевать или прижимать сеньорит… Все это — какое-то наваждение.

У него было такое чувство, будто у него внутри засел кто то чужой, какой-то шут гороховый, который не только поет, хихикает, отпускает; шуточки, но даже пытается отстранить его самого от владения своими мыслями и заставляет буквально танцевать под его шутовскую дудку. Нокиеро разозлился: «С какой стати? Вон!» Ему пришла в голову мысль, что для преодоления соблазна лучше всего заняться каким-нибудь отвлеченным делом и не обращать внимания на воображаемые голоса.

С усилием, точно поднимая пудовую тяжесть, он взял в руку карандаш и стал сосредоточенно рисовать зайчиков на листе белой бумаги, лежавшей на столе.

«Смейся, смейся, улыбнись! Потанцуй, повеселись!..» — нашептывал тем временем шутовский голос. — «А ты вон пойди, заткнись?» — отмахивался Нокиеро, точно от надоедливого комара. — «Вышел зайчик погулять… Не хочу я танцевать… Однако, интересно было бы проверить, сумею ли я нарисовать по памяти портрет девушки-зайчика, которую вчера встретил на лестнице?»

«Как хорошо, что женщин много…» — не сдавался голос.

— «А пропади ты пропадом! — огрызался упрямый пациент. — А ну, попробую нарисовать ее. Попытаем, попытаем, попытаемся…» И он стал набрасывать Киттину головку, так как она ему запомнилась.

— …Носик этакий прямехонький, почти классической формы… и несколько чудных веснушек на носике… затем щечки с ямочками… а здесь локон… кудряшки… черные-пречерные, выбиваются тут из-под шлемика с заячьими ушками. Кажется похожа, портретик вышел на славу.

— Брось карандаш! — сказал вдруг повелительно внутренний голос, перестав петь свои песенки. — И сними ноги с кафедры!

Нокиеро, забывший было за рисованием о внутреннем наваждении, оторопел от неожиданности и перестал рисовать, но карандаша из рук не выпустил.

— Брось карандаш, слышишь?! Затем сойди с кафедры и сядь на прежнее место, — сердито командовал голос.

— А… кукиш! — с усилием произнес Нокиеро, борясь с силой чужого внушения. — С какой стати?

— Сейчас же пересядь! — настаивал голос.

— А вот и нет. Не пересяду. Вот напасть.

Однако, ноги с кафедры он снял.

Несмотря на несносный нажим изнутри, чтобы слушаться голоса, он упрямо продолжал сидеть за кафедрой и дорисовывать портретик «девушки-зайчика». Крупные капли пота выступили у него на лбу, и он еле держался на кресле от напряжения.

Закончив наконец рисунок, он полюбовался своим изображением «девушки-зайчика». Затем нарочито неспеша встал и прошелся по залу.

— Собственно чего я жду? — подумал он. — Где же доктор?

— Доктор сейчас прийдет, — сказала Китти выходя из-за боковой двери.

Цокая своими деревянными каблучками, она подошла к Нокиеро и приветливо улыбнулась. На голове у нее были те же наушники с торчащими вверх смешными заячьими ушами, как тогда на лестнице. Из-под шлемика у нее выбивались черные-пречерные кудряшки, точь в точь как на портретике.

— Ну и молодец же вы, Нокиеро, — сказала она с восхищением. — У вас замечательная, редкая сопротивляемость внушению. Скажите, вы сегодня пили что-нибудь?

— Пил ли я? — переспросил он озадаченно. — Как же, пил кофе, содовую воду…

Китти подавила улыбку. Она была действительно красива строгой классической красотой, хотя на ее носике сидело несколько веснушек, но они не портики ее личика, лишь придавали ему больше обаяния.

— Нет, я имею ввиду напитки покрепче. Ром, вино, виски?

— Нет. Откуда же здесь взять? А почему вы меня спрашиваете? Разве я вел себя как пьяница?

— Нет, как человек с сильной волей. Очень рада, что утерли нос доктору.

— Так вы за мной наблюдали, Китти? А я удивлялся, зачем меня оставили одного в зале? Значит это был опять опыт?

— К сожалению, да. А я обязана была наблюдать и записывать ваши реакции, — сказала она оправдывающимся тоном. — Сами понимаете.

— Да, конечно. Раз такая обязанность, — ответил он уклончиво. Однако он не был восхищен тем, что она должна присутствовать при опытах над пациентами и отмечать их реакцию на внушения сомнительного характера.

— А кто же мне нашептывал на ухо всякие скабрезности, а потом командовал куда сесть? — спросил он. — Доктор?

— Да, конечно доктор. Только он один и может это делать. Но вы молодец. Как ни в чем не бывало занялись рисованием и не обращали никакого внимания на его теле-внушения. У вас, по-видимому, есть воля и выдержка. Несколько дней назад в парке вы мне даже кулаком грозили, когда над вами летал наш вертолет. Помните? Что же вы сейчас рисовали там на кафедре, если не секрет?

— Я пытался набросать по памяти портретик одной понравившейся мне девушки. Видел ее всего-навсего один раз, но запомнил ее черты навсегда.

— Неужели? И сумели нарисовать? Можно посмотреть?

— Пожалуйста. По-моему надо еще отделать.

Поломавшись для порядку, он развернул лист и показал ей набросок.

— Так это же я! — воскликнула Китти, делая вид, что не догадывалась, кого он рисовал. — Да вы художник, Нокиеро.

— Вполне возможно, — согласился он. — Ведь я о себе ничего не знаю. Могу оказаться кем угодно. Даже до сих пор не знал, что умею рисовать. И левой и правой рукой, — добавил он, вспомнив, как хорошо у него вышел нарисованный левой рукой портретик великого мастера левшей. — Хотите, попробую написать ваш портрет маслом. У вас чудные волосы…

— Спасибо, Нокиеро. Однако возвратимся к делу. Сейчас сюда придут доктор Альхиппи с профессором. Им нужны данные проведенного опыта. Так вы говорите, что ничего не пили? Извините, но я должна официально проверить. А ну-ка, дохните!

Она протянула к нему свою хорошенькую мордочку. Нокиеро вежливо подышал на нее издали.

— Да вы подойдите ближе, не бойтесь, — сказала она, — и дохните как следует, а то ничего не слышу.

Долариканец послушно приблизился почти вплотную и несколько раз дохнул ей в лицо. Затем, сам ужасаясь своей смелости, он нагнулся и поцеловал ее в сочные, пахнущие спелой вишней губы.

— Ах, Нокиеро!.. Это уж чересчур близко, — шепнула она. — Вы меня не так поняли.

Однако она не оттолкнула нахала, не рассердилась, лишь взглянула на него с изумлением и восхищением. Нокиеро, почувствовав, что он пропал окончательно, обнял ее и поцеловал еще раз.

— Довольно… довольно, — вырвалась она. — Уже убедилась, что вы ничего спиртного не пили. Опыт окончен.

— Милая… дорогая, — прошептал он. — А все таки ты обманулась во мне. Моя сопротивляемость ничтожна. Я потерял голову, как только увидал тебя там, на лестнице…

— Хорошо, потом расскажете. После обеда я гуляю обыкновенно в парке за библиотекой, — проговорила она скороговоркой, отпрянув от него на приличное расстояние.

Дверь открылась, и в зал вошли профессор, Инесса и доктор Альхиппи со своим неотлучным чемоданом. На ушах у них всех чернели наушники.

До сих пор Нокиеро видал доктора лишь издали и мельком. Теперь он мог разглядеть его ближе. Это был видный мужчина лет пятидесяти, с окладистой бородой и властными гипнотизирующими глазами, похожий на индийского «guru». Профессор, несмотря на то, что был примерно такого же роста, при нем как-то стушевывался и производил впечатление не хозяина, а бедного родственника.

— Здравствуйте, Забывайка! — сказал профессор Диоген, снимая наушники. — Мы и не знали, что вы такой твердый орешек.

— Наверно клюкнул сегодня утром, — сказал с ухмылкой Альхиппи, ставя чемодан на пол. — А ну ка дохни, дружок!

— Я уже дышал сегодня, — возмутился долариканец. — Довольно с меня. А пить, ничего не пил.

Не слушая его, доктор понюхал воздух возле Нокиеро, причем сам выпустил в него струю винного перегара.

— Я так и знал, — отпрянул он от него, — пьян, как стелька. Вот откуда у него иммунитет.

— А мне кажется, что пьян-то не он, — предположил профессор, мягко улыбаясь. — Кстати, познакомьтесь, господа. Наш упрямый пациент, Нокиеро, страдает амнезией. Очень интересный случай. А это наши дамы: пилот вертолета Китти и заведующая библиотекой — Инесса.

— Боюсь, что от моей библиотеки остались одни рожки да ножки, — сказала Инесса, здороваясь. Рыжегвардейцы! Надеюсь, у вас в Доларике таких безобразий не бывает, мистер Нокиеро?

— Не знаю, — ответил тот неуверенно. — Новые культурные веяния распространились уже всюду.

— А мы уже знакомы, — объявила Китти, улыбаясь. — Я отмечала реакцию синьора Нокиеро на теле-внушения и нашла, что он совершенно не поддается гипнозу. К тому же непьющий. Дыхание у него чистое. Сама проверила и записала это в протокол.

— Р… р… р… и… — звонко рассмеялась Инесса. — Прррроверррила? Когда же ты успела, Киттенька?

— А вот успела и тебя не спрашивала.

— Р… р… р… и… хотели огорошить бедного иностранца своими волнами, а он возьми и покажи вам нос, — взвизгнула опять Инесса. — Давайте, доктор, лучше пустите через ваш мегафон какое-нибудь танго-манго-закрутайго или твист-крутист. Чтобы можно было потанцевать под музыку изнутри. Это тоже стоящая идея. Р… р… р… р… и…

— Мой аппарат не предназначен для танцулек, — обиделся Альхиппи. — У него более высокие цели.

— Фу, какой бука! — надула губки поэтесса.

— Волны меня не огорошили, — засмеялся Нокиеро. — Зато в самом начале профессор огорошил меня своими идеями. Вернее — офасолил. Помнится, запеченая фасоль с салом, которой он меня угостил в первую ночь, больше мне пришлась по вкусу, чем вся его безмятежная философия. Надеюсь, вы на меня не в обиде за это, профессор?

— Ну, что ж… — явно смутился тот. — Вы еще не совсем оправились от шока. Проснулись в незнакомом месте, с разбитой головой, голодный. Понятно, что вам было не до философии.

— Ах, как интересно, — захлопала в ладоши поэтесса. — Наверно любовная драма?! Расскажите, миленький, обязательно расскажите, кто она такая?

— Инна, как тебе не стыдно. Оставь человека в покое, — вмешалась Китти. — Потом все узнаем. Ну, пошли домой. Вы остаетесь, Нокиеро?

— Да, — ответил за долариканца профессор. — Доктор хочет показать ему свою лабораторию. Может быть, сообща его обломаем.