Вооруженные дубинками, велосипедными цепями, битыми бутылками и цитатниками в рыжих обложках, рыжегвардейцы окружили здание лаборатории тесным кольцом и только ждали знака, чтобы начать наступление. А тем временем орали свои песенки:
Да! Варвары мы, гунны и вандалы!
Мы ненавидим прозябание сытое,
Потому бьем окна, гадим в залах,
Мы — Поколение немытое.
Слишком долго мы жили как люди.
Теперь давайте как звери будем!
Пускай щетиной обрастут наши лица.
Обет дадим — никогда не мыться.
Мы вверх дном
Мир перевернем
И всех заставим ходить нагишом.
Им аплодировало несколько изменниц — лаборанток, бывших лолит, влезших на подоконники в расстегнутых халатиках и ожидавших лишь удобного случая, чтобы броситься на шею рыжим. Болтая ногами в воздухе, они пели в ответ свою халатную песенку.
Бим бам бом, бим бам бом.
Все нам в мире нипочем,
Ходить будем нагишом.
Долой мыло, к черту ванна!
Эрос наш бог, а марихуана — нирвана!
Наседайте, налегайте!
Бейте в «учрежденье», братья!
Разбивайте окна, двери,
Вы ж вандалы, вы же звери!
Верные доктору лаборанты, еще не схиппившиеся окончательно, кинулись оттягивать непокорных девченок от окон, лупя их по чем попало, а те, визжа и царапаясь, стали призывать рыжих на помощь.
Видя это, Курара подал знак, и битники ринулись в атаку.
Сверху на них посыпался какой-то порошок, от которого нападавшие стали чихать, и кое кто, чихая, скатывался вниз, задерживая наступление. Затем на них полились горячие и едкие растворы. Добравшихся до окон защитники лупили по голове палками и бутылями. Рыжие срывались и падали вниз, но большинство долезало до верхних этажей и вступало в рукопашную с подвыпившими лаборантами, из которых многие носили странные наушники на голове. Штурмовики лезли наверх, точно рыжие муравьи, и казалось, что одной своей массой раздавят немногочисленных защитников, но тут стало твориться что-то непонятное.
Добравшиеся до окон лаборатории рыжемолодцы вдруг бледнели, их лоб покрывала испарина, и они судорожно хватались за живот. Только что полные воинственного пыла, они обмякали и начинали скулить по-ребячьи: «Мама… живот…», катились кубарем вниз и опрометью бросались в подворотни других домов в поисках уборных.
Потом жертвы докторских волн рассказывали, что во время штурма лаборатории в ушах у них запели вдруг птички и послышались странные голоса, будто бы настойчиво твердившие им в уши:
«Ой болит, болит живот,
Ой, все внутренности жжет».
Другие герои слышали голоса, упрекавшие их в лакомстве:
«Ах, чего это ты съел?
Что животик заболел?»
Или:
«Ты объелся, ну и вот
У тебя болит живот»…
Как бы то ни было, лохматых революционеров, готовых разгромить в пух и прах все существующие в мире заведения, хватали спазмы и боли, им становилось плохо и они стали сыпаться вниз с лестниц, как осыпаются пожелтевшие листья с дерева под дуновением осеннего вихря. Под смех и улюлюкание наглых лаборантов и изменнически хохочущих лаборанток в коротких халатиках, рыжегвардейцы бежали постыдно с поля битвы, держась за животы. А в ушах у них звучал насмешливый внутренний голос, очень похожий на докторский:
«Зарвались идиотики,
Вот и болят животики.
Не трогали б лабораторию,
Не влипли бы в историю!»
Ха ха ха!
Последние слова не были наиграны на пластинку. Их говорил в микрофон своего аппарата сам доктор Альхиппи, давясь от смеха и потирая довольно руки.
А на площади агенты Внубеза ловили разбегавшихся во все стороны представителей «Немытого поколения», вели их в уборные, а затем их принудительно стригли, брили и пропускали через горячие души.