Выйдя из подземного царства левшей, Нокиеро с облегчением вздохнул и побрел к себе в палату для привилегированных пациентов, куда его лишь недавно перевели по приказанию директора и где он еще не обжился как следует.

В аллеях и между домами собирались кучками не на шутку встревоженные атараксияне, со страхом поглядывая в сторону библиотеки и лаборатории, откуда доносились крики рыжей молодежи и хоровое пение, их без-культурных гимнов. От разведенных там на площади костров валил в небо густой дым.

Когда Нокиеро вошел в свою палату, соседи игравшие в общем зале в шашки, бросили игру и уставились на него с любопытством. Из-за стола поднялся беззубый старичек с усиками щеточкой и свисающей на лоб прядью седых волос. Старик выкинул вперед руку и щелкнул каблуками сапог.

— Sieg Heil! — тявкнул он. — Интересно узнать, каким образом вы, долариканский поджигатель войны, попали в наше бомбоубежище для бывших мировых вождей? Надеюсь, вы — ариец?

Человек в сапогах до жути напоминал известную историческую личность. При виде ожившего вдруг призрака прошлого, долариканцу стало не по себе.

— Hi! — ответил Нокиеро с удивлением. — Откуда вы взяли, что я поджигатель войны?

— Все вы поджигатели, — неуверенно прошамкал странный старичек. — Так и быть, живите. По всем квартирным вопросам обращайтесь ко мне. Я здесь староста. Лагерфюрер. Или проще — фюрер.

Услышав это слово, из-за стола, точно подкинутый пружиной, вскочил тщедушный человечек с шальными глазами и крикнул: «Heil Hitler!» выкидывая вперед правую руку.

— Успокойся, Иосиф, — сказал фюрер с оттенком сожаления в голосе. — Прошли времена. Так как же вас зовут? — обратился он опять к долариканцу.

— Не знаю. Хотите, зовите меня Бомфеллер…

— Лишь бы не Розевельт, — угрюмо прошамкал старик с чубчиком. — А то бы я с вами поговорил по-своему.

И он взглянул на Нокиеро с такой злобой, что у того пошла дрожь по спине.

— А теперь скажите, как вы здесь очутились? — спросил долариканец, поборов в себе странную робость перед исторической личностью. — Ведь в газетах писали, что вы покончили жизнь самоубийством в вашем «бункере»… И, будто бы ваш труп был сожжен на костре, а найденная в пепле челюсть была послана Сталину в доказательство вашей смерти.

— Все это сущая правда, — прошамкал фюрер. — Только с той разницей, что убит был мой двойник, а не я. Для отвода глаз я ему даже подсунул мою челюсть. У меня теперь как раз не хватает тех зубов, которые находятся в Кремле, — для наглядности он осклабился, показывая дырявый рот. — Мы все уцелели тогда в Берлине, переодевшись евреями, удравшими из кацета. Так нас никто и не узнал. Потом наши друзья переправили нас сюда, в лечебницу для политически помешанных, где мы себя сразу почувствовали как дома. Впрочем, это было так давно, что я уже позабыл, кто из нас двоих был настоящий фюрер, а кто его двойник. Вполне возможно, что застрелился именно я, а мой двойник спасся. А может быть, наоборот…

Старик рассеянно провел рукой по лбу. По-видимому у него все путалось в голове.

— Брось пустые разговоры, Адольф, — нетерпеливо сказал лысый старик с выдающимся подбородком. — Лаврентий Павлович ждет не дождется, чтобы сыграть с тобой партийку. Правда, оба вы игроки неважнецкие. В конце концов оба проигрались в пух.

Молчаливо сидящий в сторонке приземистый человек в пенсне злобно посмотрел на него.

— Ладно, Бенито, заткнись! — недовольно сказал фюрер. — Не люблю, когда меня перебивают и торопят. Сейчас сяду, только вот узнаю, что там происходит в библиотеке. Когда мы там были, рыжие штурмовики затеяли перед окнами «Fakelzug». Любо-дорого смотреть… Совсем как бывало у нас. Что же они там? Уже сожгли библиотеку?

— Не знаю, — ответил Нокиеро, почувствовав отвращение. — Я там не был. Слыхал, будто бы рыжие собираются жечь книги, а затем громить лабораторию.

— Молодцы-ребята! — истошно крикнул фюрер. — Продолжают дело Герострата, священной инквизиции, моих «коричневых рубашек»… Идеи не гибнут. Смотрю на теперешнюю молодежь и радуюсь.

— Я бы их всех расстрелял, сволочей, — угрюмо пробурчал приземистый в пенсне. — В затылок. Из пистолета. Как в Катыни.

— Слишком много возни, херр Берия! Устарело, — сказал старик с одутловатым лицом, тоже в пенсне. — Я бы их сначала загнал в кацет, а потом в газовые камеры… Если, конечно, уже не изобрели чего почище, например вроде атомных сжигалок. Ведь техника, небось, шагнула вперед за это время.

— Современные бунтари и до этого додумаются, — улыбнулся улыбкой Дракулы Берия. — Они нам достойная смена. Мы были «сами с усами», а они «сами с бородами». Однако, в наше время было все проще…

— Ах, майне херрен, как вам не надоело пережевывать прошлое, — прикрикнул фюрер. — Что и говорить, все вы опростоволосились. Давайте, лучше сыграем в поддавки. Начинай, Дуче. Ты в этом мастер.

— Брось трепаться, Адольф, — возмутился тот. — Если бы не ты и твоя бездарная война, меня не повесили бы вниз головой на площади. То есть, хотел сказать, не повесили бы моего двойника. Ха, ха! Я тебе этого никогда не забуду, синьор Гитлер!

Услышав имя своего любимого фюрера, дремавший за столом сморчок сорвался с места и, стукнув каблуками, опять гаркнул свое «Хейль!»…

Фюрер укоризненно покачал головой.

— Заткнись, Йосиф, не надоедай, — прошамкал он с досадой. — Да пойми же, телячья голова, времена уже не те. Кто хочет играть со мной «партию-блиц»?

Однако охотников не нашлось.

Когда Нокиеро вернулся в свою комнату, к нему начали стекаться жильцы общежития, главным образом пациенты третьего разряда, ничего не имеющие общего с политикой, а также люди попавшие в лечебницу по оговору и не понимающие, что здесь творится. Все они жали ему руку, улыбались и расспрашивали о жизни в Доларике. Нокиеро чувствовал, что находится среди друзей, ожидающих от него совета и помощи.

— Не унывайте, господа, — сказал он им. — Вас тут эксплуатируют фанатики ради своих фантазий. Но всякому сумасшествию приходит конец. Сопротивляйтесь проводимым над вами опытам, протестуйте… А когда политиканы перегрызутся между собой, вы все уходите отсюда прочь. Оставьте их на погибель. Чувствую я — быть сему месту пусту!