Вскоре за долариканцем пришел санитар и повел его на завтрак в общую столовую третьей категории, предназначенную для таких пациентов как он, то есть бесплатных. Начальство на котурнах, доктора и пациенты, за которых было уплачено в долларах, завтракали в столовой первого класса. Столы там были накрыты чистыми скатертями, и гостям прислуживали хорошенькие подавальщицы. Рядовые рыжегвардейцы, санитары и агенты Внубеза имели свои особые столовые второго разряда. Первый и второй классы имели то преимущество, что кормили там несравненно лучше, а, кроме того, посетители не обязаны были есть ПО КОМАНДЕ, что было правилом в экспериментальных столовых третьего класса.

Была еще одна категория жителей Атараксии, но они меньше всего значили в общине, хотя только они одни работали по-настоящему. Это были без-хозники, главным образом индейцы, которых заставляли силой работать на полях и в мастерских безмятежного хозяйства Атараксии. Для них вообще не было столовых, и ели они, где попало и как попало.

Большинство пациентов третьего класса содержалось в лечебнице для экспериментальных и пропагандных целей. Ради лишнего куска дарового хлеба они всегда были полны показного энтузиазма для проводимых над ними опытов, по команде выкрикивали нужные лозунги, шествовали в походах с поднятыми кулаками, клевали носом на лекциях полит-без-грамоты и не без удовольствия поддавались действию теле-волн на экспериментальных сеансах.

Более пронырливые из них записывались в рыжую гвардию, красили волосы или надевали парики огненного цвета. Другие подлаживались к левшам и строчили доносы во Внубез на своих товарищей рыжегвардейцев, что отнюдь не мешало им доносить на левшей Узколобым. И все они называли себя безмятежными, хотя многие из них имели довольно смутное представление об идеях профессора Диогена. А ведь каждого из них когда-то профессор спасал, вытягивал их — несчастных, покинутых — из трущобой приводил на бесплатную поправку в свой санаторий.

Завтрак еще не начался, и у входа в столовую, куда привели Нокиеро, галдела разношерстная очередь. У запертой двери стоял стол, накрытый рыжей клеенкой. На нем находилась картонная коробка со щелью, прорезанной в крышке, и лежали листки чистой бумаги. Стоящие первыми в очереди заполняли эти листки и опускали в щель. За порядком следили Узколобые на котурнах, рыскающие вокруг с видом овчарок, стерегущих отару овец.

Долариканец покорно стал в очередь. Публика вокруг была одета бедно и живописно, в ярких блузках и рубахах на выпуск. На некоторых были серые больничные халаты. Впереди всех стояла группа запыхавшихся торопыг, то и дело поглядывавших на часы и переминавшихся с ноги на ногу, точно им было некогда. Рядом стояли «смехачи», ежеминутно разражавшиеся громким смехом без видимой причины. С их лиц не сходила неестественная, точно наклеенная улыбка. Скажет один из них что-нибудь, и все в хохот. Другой свистнет, и опять общий смех. Приглядевшись к этой веселой компании, Нокиеро заметил, что смеялись у них одни лишь губы, а в глазах не было даже искорки веселья — они были пустые и как-бы отсутствующие. Смехачи походили на манекенов, у которых внутри заведена хохочущая пластинка.

— Вот они, результаты докторских экспериментов! — подумал новый пациент. — Эти люди как будто безмятежны. И может быть счастливы по-своему.

От этой мысли ему стало почему-то не по себе.

Другую группу, самую многочисленную и шумную, составляли «энтузиасты», специально натасканные в революционном воодушевлении недоумки, с идиотским упорством выкрикивающие, ни к селу ни к городу, лозунги и изречения Панчи и с энтузиазмом одобряющие каждое слово начальства.

— Сейчас нас пустят в столовую, — кричали они. — Да здравствует трижды великий Панча-Ли! Ура!.

— Благодаря мудрому руководству… сейчас будем завтракать. Ах, как счастливы, счастливы мы!

— Ха, ха, ха… — рассмеялись смехачи.

— Да здравствует всемирная революция безмятежных! Да здравствует наш любимый вождь! Ну! Кричите же вместе с нами, а то плохо будет, — толкали энтузиасты остальных столовников, не проявлявших особого энтузиазма.

Опять нахально рассмеялись смехачи. Заторопились, зашумели торопыги и затерли энтузиастов.

— На работу небось их не гонят, — тихо сказал стоящий позади Нокиеро пожилой мулат, с опаской поглядывая по сторонам. — Что бы тогда запели?

— Только и знают, что начальство хвалят. Сапоги им лижут… — шепнул другой рядом. — А те и рады. Лучше бы жрать приличнее давали. А то все бобы да бобы. Да еще жуй по команде, глотай и благодари нашего великого…

Пожилой хихикнул, но обратив внимание, что их слушает чужак, запнулся, подавил улыбку и толкнул в бок своего товарища, показывая глазами на незнакомца.

— А ты не ври, Манолетто. Кормят нас на славу, — громко заявил он, заметив на себе взгляд одного из Узколобых. — Вкусно, питательно…

Стражник на котурнах отвел взгляд, и пожилой мулат шепнул своему товарищу:

— Глянь-ка, Манолетто! Новенький. Интересно, откудова?

— Я из Доларики, господа, — сказал тихо Нокиеро. — Привел меня сюда профессор Диоген. Хочет меня обратить в безмятежного.

— И для этого вам понадобилось приезжать аж сюда? — насмешливо спросил высокий молодой мулат, названный Манолетто.

Пожилой надул щеки, словно набрал в рот воды и еле удерживается, чтобы не прыснуть.

— Ой, не могу… — прыснул он таки со смеху, обдав гостя брызгами слюны. — Значит, приехал к нам, чтобы ему здесь мозги промыли.

— Видно, совсем зелененький, — сказал другой, давясь со смеху. — Если хотите стать безмятежным и выдержать в Атараксии, мой совет вам, доларикано, не задирайте Узколобых. А если не будете их слушаться, объявят вас внутренним врагом и, чего доброго, подведут под суд. Они любят от времени до времени устраивать здесь показательные процессы.

— Так я ведь не совершил никакого преступления, — удивился Нокиеро. — И не собираюсь.

— Это не играет роли, — пожал плечами пожилой мулат. — Например, могут вас обвинить в том, что вы двести лет назад торговали рабами, или что нибудь в этом роде. Они это умеют.

— Что за ерунда! — возмутился долариканец. — Ведь двести лет тому назад меня и на свете не было.

— Скажут, что это антисоциальная, мелкобуржуазная отговорка, юридический крючок, чтобы выкрутиться от ответственности… Их не переспоришь.

— Не понимаю. Я очутился здесь случайно, нуждаюсь в лечении, и не имею намерения становиться безмятежным. И в местные склоки вмешиваться тоже не собираюсь.

— А это другое дело, — сказал Манолетто. — Так вы еще и в столовой не были? И меню не выбирали?

— Какое меню? — удивился Нокиеро.

— Так вы ничего не знаете? Вон там на доске, видите, написано мелом, что сегодня баллотируется «Котлет де воляй». Если хотите завтракать, вы должны будете голосовать, то есть выбирать эту самое котлету посредством бюллетеня. Иначе вам ничего не дадут.

Ничего не понимая, Нокиеро пожал плечами и открыл было рот, чтобы спросить, кому нужна эта канитель, как дверь в столовую раскрылась и публику стали пускать в зал. Когда он проходил мимо стола, ему велели заполнить бюллетень, на котором было напечатано: «Выбираю на завтрак следующее блюдо… Спасибо Великому Панча-Ли за угощение!»

— Как же я могу выбирать, если на доске всего навсего одно кушанье? — начал было спорить Нокиеро, но Узколобая барышня за столом, проверяющая бюллетени, сказала ледяным тоном:

— Как хотите… По распоряжению Директора все обязаны голосовать за меню, так как у нас свобода выбора и демократия.

— А как мне подписаться? Я жертва амнезии, и не знаю даже своего настоящего имени.

— Вместо подписи поставьте крестик.

— А что, если я ничего здесь не напишу? — не унимался Нокиеро. — Я ненавижу куриные котлеты.

В очереди позади прыснули со смеху, а барышня посмотрела на него как на идиота и заявила со скучающим видом:

— Бюллетень будет признан недействительным и вы ничего не получите на завтрак. Не задерживайте очереди. Кто следующий?

— Ну и непонятливый же вы народ, долариканцы, — вмешался в разговор Манолетто. — Ну пиши «котлет»… валяй! Что тебе жалко? Очередь только задерживаешь, а у нас животики подводит.

Ничего не понимающему новичку не оставалось ничего другого, как вписать в бюллетень «котлет де воляй», подписаться крестиком и всунуть листок в щель коробки на столе. Лишь после этой процедуры его впустили в столовую, уставленную длинными, покрытыми грязной клеенкой столами, на которых уже были расставлены миски с фасолью. Возле каждой миски стояла кружка с мутной жидкостью, напоминающей кофе, и лежал ломоть желтого кукурузного хлеба.

Исполнившие свой долг столовники — избиратели заняли места за столами, но никто не прикасался к еде, пока не захрипел громкоговоритель в углу:

— Господа, здесь что-то неладно, — недовольно сказал Нокиеро, с изумлением поглядывая на бобы в мисках. — Где же котлет де воляй? Я ведь голосовал на «котлет…», как в меню. Тут какое-то наду…

Манолетто дал ему такого тумака в бок, что он чуть не свалился под стол.

— Тише, ты несчастный «гринго»! Кто-нибудь услышит твои мещанские разговорчики, и донос готов. Всех нас потянут… Эх, вы, долариканцы, вам видно никогда не понять безмятежного языка «без-социализма»! Раз начальство сказало, что это «котлет валяй» значит это и есть «котлет валяй». А если кому не нравится, так его самого на котлету изрубят. Слышали: «Кто не с нами, тот наш враг». Так что лучше шамай и помалкивай в тряпочку.

Тем временем громкоговоритель надрывался:

Когда раздалась команда: «Клади в рот бутерброд» завтракающие откусили по куску хлеба и стали усердно жевать.

«Ничего не поделаешь», — подумал Нокиеро и отхватил зубами большой кус желтого рассыпчатого хлеба с маргарином. Ему показалось, что рот у него наполнился песком.

Другие едоки, однако, не испытывали никаких затруднений с едой. Они не спеша жевали свои ломти, равномерно двигая челюстями, словно стадо коров на пастбище. Полагая, что он от них отстал, Нокиеро, давясь и пыжась, поспешил проглотить свою порцию песка и только тогда сообразил, что без нужды поторопился, так как диктор в мегафоне как раз подавал команду глотать:

Долариканец сидел с выпученными глазами, тяжело дыша, точно рыба вытянутая из воды. А громкоговоритель тем временем орал:

Столовники слушали и ели.

— напоминал вкрадчивый голос из громкоговорителя.

Медленнее всех ели смехачи. Они то и дело почему-то прыскали со смеху, давились от хохота и корчили рожи. Быстрее всех управлялись с едой торопыги. Они запихивали в рот большие куски, глотали наспех, не прожевывая как следует и не слушая команду. Зато энтузиасты оказались самыми прожорливыми едоками. Они беспрерывно кричали: «Да здравствует Панча-Ли!» и тем не менее умудрялись запихивать за щеки двойные куски, быстро их прожевывать и глотать. Покончив с одной порцией, они бежали в кухню за добавкой и неизменно ее получали.

Нокиеро чувствовал, что в нем нарастает бунт. Ему было противно жевать по указке. Он отложил ложку и перестал запихивать в рот хлеб из кукурузы. Его соседи вытаращили на него глаза.

— Почему вы не едите? — забеспокоились они. — Навлечете на нас всех подозрение в саботаже.

— Неужели у вас всегда так? — спросил он своих соседей, улучив минутку между двумя глотками кофе. — Что это? Китайская формалистика или тренировка условных рефлексов у будущих безмятежных граждан? И почему это одно блюдо в меню, а другое на столе? Неужели каждый день «котлет де воляй?»

— По разному бывает, — тихо ответил Манолет-то, жуя свои бобы. — Иногда приходится голосовать на «филе миньон».

— Что же тогда подают? Тоже фасоль?

— Нет, горох. Или рис. Но благодарить надо за филе…

Он замялся и с опаской посмотрел по сторонам.

— Зачем это все? — не унимался долариканец. — Сумасшествие или жульничество?..

— Скорее это второе, — вмешался второй сосед. — Не так уж глупо придумали. Ведь лечебница получает деньги на содержание пациентов третьей категории от города. Вот дирекция и предъявляет городским властям наши бюллетени в доказательство того, что нас тут кормят котлетами да миньонами. А разницу прикарманивает.

— Так это безобразие, — возмутился Нокиеро. — Надо сопротивляться, протестовать, бастовать, что ли? В крайнем случае, всем скопом покинуть лечебницу… Они же мошенники, хотя и безмятежные.

— Без… безмятежные!.. — оба его соседа одновременно прыснули со смеха, обдав его градом непрожеванной фасоли. — Да они…

Неизвестно, что они хотели сказать, так как заметив на себе взгляд надсмотрщика на котурнах, мулаты замолкли, потупили глаза и принялись усердно жевать. Возможно, что всем троим пришлось бы туго, так как Узколобый, заподозрив контрбезмятежные разговоры, стал с недобрым взглядом проталкиваться в их сторону, но, к их счастью, громкоговоритель торжественно объявил о конце завтрака:

А другой голос в мегафоне грозно добавил:

Рассмеялись смехачи и со звоном стали кидать на стол уворованные было ложки. Все столовники сорвались со своих мест и устремились к выходу. В возникшем замешательстве исчезли оба соседа Нокиеро. Потрясая в воздухе сжатыми кулаками, энтузиасты орали: «Спасибо великому Панча-Ли за великолепный завтрак!»

На прощание репродуктор бубнил вслед публике:

Тем временем кухонные служащие выносили в мусорные ящики бумажные мешки из-под кукурузной муки и охапки пустых банок из-под консервов. На каждом мешке и на каждой банке была надпись: СДЕЛАНО В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ ДОЛАРИКИ.