На следующее утро Нокиеро проснулся на неудобной узкой кушетке, уткнувшись носом в черную от грязи стенку. В комнатке, где ему пришлось заночевать, было душно, пахло плохо проветренным жильем, клопами и машинным маслом.

А ему только — что снились джунгли и в них дровосеки, пилящие деревья. Перед его глазами еще плыли лиловые, голубые и красные пучки орхидей, качались на ветру темно-зеленые плюмажи пальм, обвитых снизу доверху лианами. Долариканцу страстно захотелось удержать подольше под веками эти расплывающиеся в воздухе цветные картины — может быть, чтобы когда-нибудь потом уметь перенести их на холст — и он опять закрыл глаза, надеясь, что вернется красочный сон. Однако не тут-то было: краски расплылись и померкли, и от картины осталось одно темное пятно, точно на передержанной фотографии. И только ржавый скрежет пилы режущей деревья, не затих, а даже, казалось, усилился.

Проснувшись окончательно, он приподнялся на локте и осмотрелся. Сквозь жалюзи в окно ломились яркие солнечные лучи, рисуя на полу и стенах причудливые узоры. Комната была наполнена разным хламом. Повсюду валялись части одежды, обрывки газет, окурки, хлебные корки. На столе возле окна, вперемежку с чашками с недопитым кофе, немытой посудой и вспоротыми банками консерв, поблескивали отвертки, винтики и разобранные на части пистолеты.

В противоположном углу комнаты, раскинувшись на постели, храпел во всю ивановскую какой-то неопрятный тип с мочальной бородкой и рассыпавшимися по подушке длинными рыжими волосами.

Волосатик храпел и хрипел во сне, пофыркивая и присвистывая носом в такт танго-манго-храпанго. Между одним приступом храпа и другим он скрежетал зубами и бормотал сквозь сон:

Посередине комнаты стояло старомодное высокое пианино. Из его задней стенки торчали десятки ружейных и пистолетных дул.

У Нокиеро все путалось в голове: Парк… скамейка… ватные облака в воде бассейна… пляшущие туземцы с масляными глазками… Вертолет над головой… горилла-партизан… чудак профессор в хламиде. А теперь эта комнатка, этот тип на соседней койке!

Лохматик выругался непристойно сквозь сон и, повернувшись на другой бок, захрапел, зарычал и забулькал носом пуще прежнего.

Недоумевая, долариканец долго лежал с открытыми глазами и рассматривал помещение, куда он попал. Стены были оклеены дорогими обоями, а ручки дверей выточены из красного дерева. Однако потолки были серы от пыли, и в углах клочьями висела паутина. Паркетный пол был вероятно мыт в последний раз еще в прошлом столетии, и половицы покорёжились от старости. Обои были ободраны и висели грязными лоскутами. Под ними виднелись голые доски стены, покрытые порнографическими рисунками.

В одном из углов стояли транспаранты с наляпанными от руки лозунгами: «Да здравствует Великая Без-культурная Революция!», «Слава Великому Панча-Ли!», «Смерть янки-империалистам!» и «Да здравствует Рыжая Власть!».

Храп прекратился, и Нокиеро почувствовал на себе горящий взгляд человека с соседней кровати.

— Кто вы такой? — сердито спросил лохматый. — Кто вам разрешил валяться на моей кушетке?

У него была длинная голая шея и острый нос, что делало его похожим на стервятника.

— Меня привел сюда профессор Диоген, — учтиво ответил гость. — Сказал, что только на одну ночь, потому что не знал, где имеются еще свободные койки… Сам я из Нью Йорка… Страдаю амнезией.

— Ага!

Нокиеро прикусил себе язык, вспомнив, что профессор просил его не распространяться, откуда он.

Однако слово уже было сказано. Стервятник выскочил из постели, выхватив из-под матраца пистолет.

— Что такое? Вы долариканец? Гринго? — заорал он.

— Да… кажется. Хотя в общем неизвестно…

— Проклятый гринго! — истерически завизжал он. — Паршивый янки в моей комнате! Да я ведь поклялся бородой Карлы Марлы, что застрелю, как собаку, первого долариканца, появившегося в нашем санатории. А ну, проклятый прихвостень капиталистов, становись к стенке! Ах ты, шпионская морда!

Нокиеро в первый момент оторопел и, точно загипнотизированный, глядел на прыгающее у него под носом черное дуло.

— Позвольте… — начал он было, и вдруг почувствовал, что в нем поднимается злоба. — А подите вы к чертовой бабушке со своим пугачем! — крикнул он и, выскочив из постели, стал в свою очередь прыгать посередине комнаты, натягивая штаны.

— Что вы? С ума сошли? — орал он. — Разве у меня на лбу написано, что я долариканец? Сказал же — неизвестно… Ну, стреляйте, если вы уверены!

Стервятник угомонился и спрятал револьвер под подушку.

— Черт с вами! Живите, пока не станет известно, кто вы на самом деле. Еще успею вас кокнуть…

Нежеланного гостя разобрал смех.

— Ну и чудной же ваш остров, шут его дери! Ха, ха! — захохотал он с облегчением. — Проходу нет от сумасшедших. В парке мне кто-то шишку на башке набил, потом покинутый муж ножом грозил, а теперь вы меня застрелить хотели ни за что ни про что. А я, вероятно, потерявший память сын миллионера, и за отыскание меня можно получить вознаграждение. Так что со мной надо обходиться вежливо и бережно.

Нокиеро сам не верил в пущенный кем-то слух, что он миллионерский сынок, попавший случайно на остров Тараканию, но его забавляло наблюдать за реакцией встречных островитян.

Услышав новость, лохматик насторожился и действительно стал вежливее.

По-видимому слово «миллионер» огорашивало всех — мятежных и безмятежных.

— Если так, то я должен доложить директору о том, что у меня скрывается сын миллионера. Как ваше имя, мистер?

— В том-то и дело, что сам не знаю. Покамест называйте меня «Нокиеро». А вас как зовут?

— Мое имя — Курара, — ответил тот, горделиво вскидывая лохматую голову. — Разве не слыхали? Я — композитор похоронных маршей и составитель макабрических песенок. Дайте закурить, и я сыграю вам кое-что из моих произведений.

Нокиеро угостил стервятника сигаретой, и тот сделался совсем шелковый.

— Давненько не курил я долариканских сигарет, — он с наслаждением выпустил клуб дыма. — Так вы ничего не слыхали обо мне? Странно. Газеты много писали о моем деле в свое время.

— Нет… не привелось. Впрочем не помню.

— Проклятые капиталистические акулы разбили мою карьеру, — злобно прошипел Курара, одеваясь. — Много лет подряд обивал я пороги у издателей нот, фабрикантов пластинок и дирижеров оркестров, и ни одна собака не заинтересовалась моими чудесными похоронными симфониями, танго смерти, песнями самоубийц, прелестными «данс макабр». Никто не признал моего гения. Меня лишь гнали и высмеивали. В отместку я одному издателю сыграл последнее слово похоронной музыки на изобретенной мною стреляющей гитаре. Подлеца увезли на кладбище, а я бежал сюда. По крайней мере я нашел здесь родственные души. Директор лечебницы мигом понял мои передовые идеи в музыке и принял меня в Рыжую Гвардию. Слава Великому Панча-Ли!

С этими словами он потряс в воздухе сначала левым, затем правым кулаком. Нокиеро смотрел на него с изумлением.

— Благодаря великому Директору, я теперь знатный рыжегвардеец, дважды товарищ, питаюсь в закрытой столовке. Если повезет, женюсь на самой красивой женщине в Атараксии…

Он облизнулся плотоядно. Затем предложил новому пациенту послушать свое изобретение: пианострел.

— Я выдумал это стреляющее пианино специально по требованию Директора, чтобы он мог без-культурно расстреливать своих врагов под звуки музыки. Он эстет в душе и любит расправляться со своими врагами утонченно, опрыскивая их духами и пулями из пулемета, замаскированного под гитару. Или рубит им головы, увив их предварительно венками из роз. Хотите, сыграю вам мою собственную композицию… Называется — «Марш смертников».

— Что ж, играйте, — неуверенно согласился Нокиеро, косясь на дула пистолетов, торчащие из спинки пианино. — Только пожалуйста, направьте ваши пистолетики в другую сторону, чтобы ваш «марш смертников» не оказался для меня последним словом похоронной музыки.

— Будьте покойники! Оружие в пианостреле не заряжено. Однако не теряю надежды когда-нибудь посадить позади инструмента парочку левшей или долариканцев и сыграть им настоящий марш смертников. А покамест имею право играть лишь вхолостую. Смотрите, как это хитро устроено: черные клавиши соединены с курками пистолетов, белые же вызывают лишь звуковые эффекты. Послушайте!

Композитор-изобретатель сел на черную табуретку и, вытянув руки над клавишами, на секунду застыл в вдохновенной позе. Затем стремительно ударил в клавиши посередине клавиатуры, точно заметил там паука или иное насекомое и решил его прикончить одним ударом. Позади инструмента раздались выстрелы и взрывы. Однако в паука пианист по-видимому не попал, и ему пришлось гнаться за ним вдоль всей клавиатуры, вызывая по дороге невообразимую трескотню холостых патронов внутри пианино.

Бледное лицо стервятника дергалось, точно с ним приключился припадок эпилепсии. Его рыжие, с зеленым отливом у самых корней, волосы рассыпались по покрытым перхотью плечам и тоже дергались как живые. Пальцы с траурными каемками на ногтях проворно избивались по клавишам в погоне за невидимыми пауками.

— Трах… тарарах… паф… паф… паф… — шлепал он губами в такт выстрелов. — Слушайте, Нокиеро! Вот партизаны ведут перестрелку с полицейскими… А вот враг отвечает… Все досконально тут передается с магнитофонной ленты.

Он придавил пальцем один из черных клавишей, точно поймав врага, и позади пианострела отчетливо зататакал пулемет.

— А теперь начинает бить по врагу артиллерия, слышите?

Где-то внутри пианино приглушенно заухали пушки. Раздался свист снарядов, взрывы. Из задней стенки повалил дым.

— Бух… бух… Смерть приспешникам капитала!

Курара вошел в раж. Щеки у него разгорелись, глаза восторженно блестели.

В стены стали сердито барабанить. В коридоре кто — то трехэтажно выругался.

— Ладно уже там! — сердито крикнул расходившийся пианист. — Вот продемонстрирую еще воздушный налет, и конец. Держитесь, Нокиеро!

Он нажал педаль, и воздух наполнился гулом бомбардировщиков, летящих на большой высоте. Одновременно завыли сотни сирен. Гул моторов то крепчал, то затихал, и казалось, что вражеские самолеты парят под самым потолком и вот-вот начнут бомбежку. И, действительно, вскоре раздался вой летящих бомб, постепенно нарастая… Бум… бум… Комната стала сотрясаться от взрывов. Гость даже втянул голову в плечи в защитном рефлексе.

Все это происходило под аккомпанемент дикой заунывной музыки, довольно таки неприятной для слуха. Наконец сумасшедший композитор оторвал руки от клавишей и захлопнул крышку. В комнате стало тихо, и Нокиеро вздохнул с облегчением.

— Гениально? А? — спросил пианист влезая на котурны. — Если бы мне не надо было идти на митинг рыжегвардейцев, я бы вам сыграл больше. Мы вскоре намечаем проверку книг в библиотеке. Всю крамольную литературу — на костер! Не попадайтесь нам на глаза, а то я не ручаюсь за моих товарищей. Под шумок могут и вас подпалить. Гуд бай!

После его ухода у Нокиеро было такое чувство, будто попал в глубокую яму, из которой невозможно выкарабкаться. И еще ему померещилось, совсем как бывало с ним в детстве, когда болел скарлатиной, что на него навалилось что-то противное, склизкое, огромное как гора, и придавило своей тяжестью к земле.