В санаторной амбулатории профессор усадил новоуловленного пациента на диван в приемной, а сам позвонил дежурному врачу.

— Доктор Маньяна обещал прийти через десять минут, — сообщил он, вешая трубку. — Так что нам придется здесь ждать целый час. Ввиду этого сидите тут, Нокиеро, и не рыпайтесь, а я вам тем временем расскажу историю Атараксии.

Долариканцу не оставалось ничего другого, как забиться в угол дивана и слушать рассказ профессора.

— По профессии я врач-психиатр, — начал тот, принимаясь расхаживать по комнате. — Но в молодости стал увлекаться философией древних греков, в особенности стоиков и эпикурейцев. Тогда я и пришел к заключению, что призван распространять здесь идеи философа Диогена, так как его учение было для меня настоящим откровением. Решив стать современным Диогеном, я поселился на этом острове в большой бочке, где помещалась лишь койка и тумбочка для телефона, и стал проповедывать островитянам идеи безмятежности, призывая их отказаться от материальных благ, по-философски терпеть повседневные невзгоды и убить в себе честолюбие и страсть к наживе. Взамен я им сулил безмятежное счастье и освобождение от забот. Так я положил начало моей лечебнице, вскоре снискавшей себе славу философской школы для адептов безмятежности и ставшей убежищем для несчастливцев всякого рода, особенно потерпевших неудачу на политическом поприще. Изо всех стран Южной Америки сюда устремились сотни неудачников и кандидатов в мои ученики. Более гуманные диктаторы и военные хунты, вместо того, чтобы вешать или сажать в тюрьму своих политических противников, стали высылать их в мой санаторий, чтобы избавиться от соперников и критиков. За хорошую плату я принимал их всех, — и проворовавшихся политиков, и побежденных генералов, и горе-философов, помешанных на переустройстве мира, и вообще разную шваль, смутьянов, авантюристов, высланных из своих стран за вызывающее поведение. Кроме того, по заведенной древним Диогеном традиции, я сам, так сказать частным порядком, разыскиваю днем с фонарем настоящих несчастных и обездоленных, потерявшихся вроде вас, и принимаю их в лечебницу совершенно бесплатно.

Таких бесплатных пациентов теперь у нас много, и они самый мирный и покладистый элемент среди населения Атараксии. Больше всего у нас хлопот с фанатиками-революционерами, полу-помешанными политиканами и… уголовными элементами, борющимися между собой за власть в Атараксии.

Тут профессор прикусил язык и, на ципочках подошедши к двери, стремительно ее распахнул. Убедившись, что никто не подслушивает, он закрыл дверь, сконфуженно улыбаясь.

— Шпионы!.. — забормотал он. — До чего дожил.

— Сами виноваты, профессор, — сочувственно закивал головой Нокиеро. — Надо было во-время обезвредить эти самые… элементы.

— Хорошо вам говорить. Я человек старой закалки. Стоик. Несопротивленец. И теперь за это я должен расплачиваться. По слабости воли допустил я, чтобы в один прекрасный день несколько располитикованных пациентов сговорились и образовали в Атараксии опереточное правительство с политическими платформами, программами, интригами и кризисами, как в настоящем государстве. Вначале пациенты подчинялись санаторной дисциплине, во-время кончали свою игру и ложились спать, несмотря на то, что у них, может быть, должно было состояться важное заседание. Эта игра в политику кучки узколобых пациентов не представлялась мне особенно опасной, и я не обращал внимания на их детские забавы. Однако со временем они стали требовать самоуправления и тогда у меня появились сомнения, правильно ли я поступаю, отказывая им в свободе. «Нельзя ведь, — думал я, — вечно держать их в рабском подчинении и попирать их прирожденные права на свободное волеизъявление, лишь потому, что у них не все дома». Я ведь стою за полную свободу человеческой личности, даже для преступников и сумасшедших. Действуя в соответствии с моими убеждениями, я стал постепенно послаблять режим в лечебнице и ограничивать права санитаров. Результаты оказались потрясающие: пациенты стали себя вести с большим достоинством — доктора утверждали, что с большим нахальством — и на лицах больных появились счастливые улыбки, — санитары и сиделки уверяли, что пренебрежительные. Как бы то ни было, я был в восторге от своей свободолюбивой политики, и в ряде статей в научных журналах Южной Америки рекомендовал послабление режима во всех тюрьмах и домах для душевно больных…

— И чем же кончилась ваша либеральная политика? — заинтересовался Нокиеро.

— Кончалась тем, что я здесь уже не хозяин. Мои пациенты, почуяв свободу, стали водворять в лечебнице свои без-порядки, отказываться от повиновения, устраивать демонстрации протеста и ломать мебель. Откуда-то у них появилось оружие, и они стали, в нарушение правил, проводить свои митинги по ночам, терроризовать врачей и санитаров, призывать к свержению госпитальной администрации. Так оно и сталось. В один прекрасный день они устроили в Атараксии не игровой, а самый настоящий переворот, укокошили несколько человек санитаров и под угрозой револьвера заставили меня назначить новым директором больницы одного из их главарей, — бывшего каторжника Панча-Ли, а начальником полиции — заведующего прачечными, бывшего воришку Клина — сумасброда-левшу. С того времени они тут и ворочают всеми делами, да грызутся друг с другом, как собака с кошкой.

— А разве вы не могли вызвать полицию из города? — спросил Нокиеро протирая глаза. В начале рассказа он чуть было не заснул, но потом стал слушать с интересом.

— Городская полиция боится к нам даже подступиться. А я сам в момент переворота был настолько захвачен философией безмятежности, что мне было совершенно безразлично, кто заведует Атараксией, лишь бы новое правление признало безмятежность своим руководящим началом. Я потребовал этого от нового директора и он, к моей радости, согласился с моими взглядами. Даже предложил объявить безмятежность официальной идеологией Атараксии и создать первое в мире государство безмятежных. «Безмятежные всех стран объединяйтесь!» Это меня с ним примирило. Затем мы решили вместе основать Безмятежный Интернационал, с помощью которого мы надеемся обратить всех людей в нашу веру. С их согласием или нет, но главное, для их же блага. Правда, Панча-Ли помешан на том, чтобы наша безмятежность называлась почему-то лево-правой и его помощники ходили на котурнах… Не понимаю зачем? А главное, никто меня не слушает, хотя я все еще их президент и мой портрет висит рядом с Карлой Марлой.

— А вы их заставьте слушаться. Вы же хозяин.

— Сил нет. Эх, кабы я был моложе! Зато Панча имеет достаточно воли и энергии, чтобы воплотить в жизнь мою мечту о преобразовании мира на безмятежный лад. Человек он начитанный и с головой, хотя с темным прошлым. Кажется, торговал живым товаром…

— Далась же вам эта затея с безмятежностью… преобразованием мира… какая-то idée fixe… По-моему, вам пора стать мятежным, профессор.

— Послушайте, Нокиеро! Насмотревшись за всю свою долгую жизнь на человеческие несчастья, злоупотребления властью, беспорядки, войны и революции, я долго думал, как бы устроить так, чтобы не было больше ни войн, ни революций, ни диктаторов, и чтобы все были счастливы. И я решил бороться за такой порядок, при котором жизнь людей текла бы спокойно, бесстрастно и была рассчитана до мелочей, во избежание каких-либо неприятных сюрпризов. Пусть, — думал я, — человечество отдохнет от волнений и сдаст в архив национальные, расовые, идеологические и религиозные распри. А это наступит лишь тогда, когда все станут безмятежными. Лишь тогда можно будет всерьез заняться всеобщим разоружением, контролью рождаемости и справедливым распределением богатств. Да, но как заставить широкие массы стать безмятежными, довольствоваться малым, терпеть лишения и беспрекословно повиноваться начальству, которое должно будет обо всем заботиться? За тридцать лет моей деятельности в Таракании мне удалось обратить в безмятежность лишь незначительный процент жителей. Значит надо было найти более эффективный метод воздействия, чем мои проповеди. И мы с Панчей нашли. Слыхали вы об изобретателе, докторе Альхиппи? Гениальном биохимике? Он нас спас, изобретя чудо-аппарат, при помощи которого можно людям внушить любую мысль на расстоянии и заставить их поверить любому утверждению. Это изобретение пришлось нам как нельзя кстати. Правда, у доктора тоже есть свой бзик. Он эротоман, скрывающийся у нас от суда за развращение малолетних девочек, и это чрезмерное увлечение сексом отразилось на характере передач по теле-внушению. Мы с Панчей хотели было ограничиться пропагандой одной безмятежности, но Аль настоял на том, чтобы подмешивать побольше эротизма, доказывая, что людьми, у которых лишь любовь на уме, легче управлять. Пришлось согласиться…

— А вы не можете менять содержание передач?

— В том-то и дело, что не можем, — вздохнул профессор. — Все пластинки напеты им лично, а у него, будто бы, какой-то особый голос, обладающий гипнотической силой. Кроме того, только он один знает секретную комбинацию, приводящую аппарат в действие. Если начнем ему указывать, что и как транслировать, он может заартачиться и разбить свое изобретение. Он, видите ли, немного того… шальной.

— Разве вы все не безмятежные?

— А… — безнадежно махнул рукой Диоген. — Одно лишь название — безмятежные. Все здесь такие. На словах хорошие, идейные, а как только дело доходит до личных амбиций или чьего-нибудь уязвленного самолюбия, готовы перегрызть друг другу глотку. Может быть плохо их учил. Хуже всего, что я начинаю терять веру в самого себя. Иногда мне кажется, что я сам уже не безмятежный. Конечно, я по-старому переношу со стоицизмом житейские невзгоды, болезни и обиды, сплю, как раньше, на раскладушке в бочке. Однако с тех пор, как здесь стали хозяйничать рыжие, не могу примириться с новыми порядками, не в силах переварить возражений, насмешек за моей спиной и превратного толкования моих идей… Поверьте, иногда мне хочется плюнуть на всю затею, разогнать ко всем чертям непослушных учеников и закрыть совсем лечебницу, хлопнув дверью на прощание.

— Вот это мне нравится, профессор, — оживился Нокиеро. — Так им и надо. Поставьте им всем двойку по поведению и хлопните дверью так, чтобы они полетели в тартарары. Ваш «Безмятежный Интернационал» это угроза всем свободным людям. Бросьте и вы это грязное дело! Пошлите к черту Атараксию!

Огонек возмущения, вспыхнувший было в блеклых зрачках профессора, быстро погас и на лице его появилось прежнее восторженно-добродушное выражение.

— Виноват, я лишь пошутил, — сказал он, отводя глаза. — Все это мелочи, недостойные настоящего философа. Какие бы мои сотрудники ни были, они мне помогают перестраивать общество на новых началах. А от планов своих я не намерен отказываться. Приходится терпеть для блага человечества.

Нокиеро фыркнул не особенно почтительно.

— А оно знает, человечество, о благе, которое вы ему готовите? Как же вы думаете осуществить свои планы?

— На все требуется время, — оживился профессор. — Самым большим препятствием является для нас современное парламентское государство, эта громоздкая, аморальная и мало эффективная организация насилия над человеком. Так что в первую голову мы должны уничтожить государственную махину и установить диктатуру безмятежных. Для начала мы взяли на прицел насквозь прогнившее правительство Таракании и работаем над разложением населения острова при помощи аппарата теле-внушения. Мы уже подорвали мораль армии, полиции и горожан. Вскоре власть в стране упадет в наши руки, как спелый плод. Покончив с этим островом и превратив его в плацдарм революции, мы начнем таким же образом таранить соседние острова и приводить их жителей в состояние эротического возбуждения и житейской безмятежности. Затем примемся за крупные державы — Доларику, Великогренландию, Евразию, называемую теперь Азиопией, и Маоцедонию. И до тех пор будем вносить разложение в эти страны, пока их жителям не станет безразличным все на свете, кроме секса и танца, и они не превратятся в безмятежных и податливых обывателей. Тогда мы восторжествуем.

— Боюсь только, что не вы лично восторжествуете, профессор, а узколобые или левши… — саркастически вставил Нокиеро. — Зато ваш портрет будет висеть на стенах рядом с портретом Карлы Марлы.

— Тсс! Не так громко, — испуганно прошептал тот, косясь на двери. — Вы ничего не понимаете.

Его лицо приняло хитроватое выражение.

— Вы не понимаете, что я намерен моих теперешних сотрудников и негодных помощников использовать для достижения цели, а затем от них избавиться, — сказал он шопотом. — Потому я и стремлюсь заблаговременно окружить себя честными идейными учениками, отнюдь не помешанными на политике, вот например такими, как вы, Нокиеро. Хотя вы и поражены амнезией и нуждаетесь в лечении, вы на самом деле более нормальны и здравомыслящи, чем здешние заправилы. Я буду очень рад, если захотите включиться в наши ряды и стать моим помощником. Если к тому же окажется, что вы пропавший без вести миллионерский сынок, так тем лучше. Мы нуждаемся в вертолетах, оружии и лабораторных аппаратах и всякое пожертвование примем с благодарностью. Но это, конечно, дело вашей совести…

— Боюсь, что дело не выгорит, — пробурчал долариканец. — Пусть я дурак, пусть забыл все на свете, но твердо знаю, что, если вы пытаетесь установить диктатуру, пусть даже самую благородную, то мне с вами не по пути. Кроме того, вилами на воде писано, действительно ли я потерявшийся миллионер?

Профессор огорченно развел руками.

— Жаль, очень жаль, что моя идея создания мира безмятежных вам не по душе. Ведь у меня на уме лишь добро человечества.

— No quiero! — ответил коротко долариканец. — Кому такое добро нужно?

Наконец появился заспанный врач в засаленном кителе и пригласил пациента в амбулаторию. Через полчаса больной вышел с забинтованной головой.

— Твердая башка, — сказал доктор Маньяна. — Ну и шевелюра же!.. Хоть какая-нибудь польза от моды…

Сам врач был лыс как колено.

Пообещав Нокиеро пристроить его на ночь на свободной койке в комнате некоего Курары, профессор Диоген повел своего гостя к большому зданию с ярко освещенными окнами второго этажа, чтобы показать ему издали доктора Альхиппи и его лаборанток-лолит за работой в лаборатории.

Воздух был неподвижен и влажен. Огромная пузатая луна медленно опускалась в океан. Черные силуэты пальм на фоне освещенного дома казались вырезанными из картона.

Профессор и его приблудившийся пациент поднялись на второй этаж и остановились перед стеклянной дверью с надписью: «Секретное отделение. Посторонним вход воспрещен». Из-за двери доносились женские молодые голоса и звонкий смех.

Диоген чуть-чуть приоткрыл дверь и позволил своему гостю заглянуть внутрь.

— Однако, не будем входить, — сказал он топотом. — Не надо мешать доктору. Как-нибудь потом он покажет вам свою лабораторию, а пока взгляните хоть мельком.

Через полуоткрытую дверь Нокиеро увидел огромный зал, заставленный столами, полками и шкафами с приборами. На спиртовых лампах булькали перегонные кубы и стеклянные шары. Сверкая зелеными огоньками, шипели мудреные аппараты. За столами работало несколько бородатых лаборантов. Между ними, приплясывая, хохоча и щебеча, крутились десятки молоденьких девочек в белых мини-халатиках. В промежутках между разговорами и взрывами хохота они вертели кнопками аппаратов, стучали на клавишах машинок и присматривали за дымящими ретортами.

В застекленной акустической будке в углу зала, перед микрофоном звукозаписывающего аппарата сидел осанистый чернобородый человек в берете и беззвучно открывал и закрывал рот, пощипывая молчаливую гитару. На столе перед певцом сидела смазливая брюнеточка в без-юбке; лет пятнадцати, и дрыгала ногами в такт неслышной музыки.

— Доктор Альхиппи в разгаре работы, — благоговейно прошептал профессор, тихо закрывая двери. — Вместе с одной из своих лолит он наигрывает новую неприличную пластинку для теле-внушения. Бедняга! Иной раз он работает так со своими лолитами всю ночь напролет.