После того долгого разговора о традиционных ценностях мы ещё несколько дней периодически возвращались к этой теме. Особенно часто Лиза подкалывала Алехандро, называя его «традиционалистом-рецидивистом». Но однажды вечером, уже в середине февраля, мы, как обычно, сидели на террасе. Дети спали. Алехандро лениво покачивался в кресле-качалке. Я пила чай. Лиза, как всегда, была самой неспокойной. Она вдруг отложила планшет и посмотрела на нас с характерной ехидной искрой в глазах.

— А вот интересно — сказала Лиза, — Мы тут столько спорили про семью, про традиции, про то, должно ли государство как-то поддерживать «правильный» образ жизни. А по сути мы всё время говорим об одном и том же — о границах. Где заканчивается частная жизнь человека и начинается право государства в неё лезть? И самый острый вопрос — право требовать от человека умереть «за родину»… Где здесь проходит черта? И есть ли она вообще?

Она посмотрела на Алехандро.

— Особенно интересно услышать это от тебя. Ты ведь видел войну изнутри. И тюрьму тоже.

Алехандро долго молчал, медленно покачиваясь в кресле. Наконец заговорил тихо, но жёстко:

— Я не был призывником или мобилизованным. Меня не ловили на улицах и не отправляли на фронт. Я сам пошёл на эту войну — чтобы сбежать из тюрьмы, в которую попал совершенно справедливо. Но я достаточно насмотрелся и там, и там. И могу сказать одно: государство очень любит говорить о «священном долге», когда ему нужно чужое мясо. А когда человек пытается защитить самого себя от государства — сразу становится «предателем».

Я добавила:

— Я тоже не верю в красивые слова про «защиту Родины», когда их произносит государство, которое само уничтожает своих граждан.

Лиза кивнула, но с заметным внутренним напряжением.

— Я вас понимаю. Но я, в отличие от вас, видела, как выглядит ситуация, когда страну действительно нужно защищать. И когда без этого — просто не выжить.

Алехандро посмотрел на неё.

— Давайте спросим у человека, который живёт в относительно нормальной стране и не имеет личных счётов с государством. Интересно, что скажет теоретик.

Тема: Государство, патриотизм и личный долг

От: Alejandro Moreno [скрыто]

Кому: Dmitry A. Sokolov [скрыто]

Дата: 14 февраля 2039

Дмитрий,

после спора о традиционных ценностях мы вышли на тему, которая, наверное, была неизбежна — о природе государства, его правах и обязанностях по отношению к человеку. Где заканчивается частная жизнь и начинается право государства требовать от гражданина жертвы? Должно ли государство иметь право принудительно отправлять людей на войну?

Алехандро:

Государство очень любит говорить о «долге перед Родиной», когда ему нужно чужое мясо. При этом само оно почти всегда выступает как легализованная машина насилия. Патриотизм в руках государства слишком часто становится инструментом манипуляции и оправданием преступлений.

Анна:

Я сама напрямую от государства не пострадала. Меня сломал конкретный человек, а не система. Но я достаточно видела, как работает российское государство по отношению к своим гражданам. Я видела, как оно пожирает людей, прикрываясь словами о долге, патриотизме и безопасности. Поэтому я глубоко скептически отношусь к любому «священному праву» государства требовать от человека отдать свою жизнь.

Лиза:

Здесь у меня позиция сложнее, чем у Алехандро и Ани. Я тоже ненавижу авторитарные режимы и считаю российское государство одним из самых отвратительных. Но я не могу полностью отрицать право и даже необходимость принуждения со стороны государства в некоторых случаях. Когда твоему народу реально угрожает физическое уничтожение, когда враг стоит у ворот — тогда все красивые теории о «государстве как зле» быстро заканчиваются. Я видела это в Израиле. Иногда страну действительно нужно защищать. И иногда люди должны быть готовы за это платить самую высокую цену.

Хотелось бы услышать твою позицию. Особенно интересно мнение человека, который живёт в стране, где государство не душит своих граждан сильно.

С уважением,

Алехандро, Анна и Лиза

Мы отправили письмо и ещё долго обсуждал этот чувствительный для всех нас вопрос.

Ответ пришёл уже на следующий день — чёткий, структурированный и, как всегда, очень рациональный.

Тема: Re: Государство, патриотизм и личный долг

От: Dmitry A. Sokolov [скрыто]

Кому: Алехандро Морено, Анна Ковалева, Лиза

Дата: 15 февраля 2039

Алехандро, Анна, Лиза,

Спасибо за письмо. Тема важная, поэтому отвечу прямо.

Прежде всего, я считаю необходимым чётко разделять понятия «страна» и «государство». Страна — это земля, люди, культура, язык. Государство — это система управления этой страной. Администрация. Большое домоуправление. И относиться к нему нужно именно как к администрации, а не как к священной сущности.

Государство не следует сохранять любой ценой. Если для своего выживания оно требует систематических нарушений прав человека, массового насилия или подавления свободы — такое государство не стоит сохранять. Оно может смениться другим, распасться на несколько или слиться с каким-то ещё. Это не обязательно трагедия. Иногда это просто реформирование плохо работающей управленческой структуры. Пример: присоединение ГДР к ФРГ. ГДР как государство перестала существовать, но люди только выиграли от того, что менее эффективную администрацию распустили и передали ее функции более эффективной. Чехословакия, наоборот, распалась и тоже ничего страшного не случилось.

Я вообще думаю, что будущее — за надгосударственными структурами вроде Евросоюза или Шенгенской зоны. При хорошо отлаженных отношениях между государствами не имеет принципиального значения, кому принадлежит та или иная территория. Крупнейший мировой научный центр — CERN — находится на территории двух государств — его буквально пересекает граница Швейцарии и Франции. И это никому не мешает.

Задачи государства должны быть жёстко ограничены: охрана правопорядка и защита прав граждан, оборона от внешних угроз (при реальной необходимости), базовое образование и медицина, определенные социальные гарантии и вложения в развитие общества — например, финансирование фундаментальной науки.

Единственная обязанность гражданина — платить налоги. Всё остальное — его личное дело.

Принудительная воинская служба в эту модель не вписывается. Это прямое нарушение права человека на собственную жизнь. Защита страны должна осуществляться исключительно контрактной армией. Если люди не хотят идти воевать добровольно — значит, государство не смогло убедить их, что это действительно необходимо.

Патриотизм — это личное чувство. Государство не имеет права его требовать или культивировать, и тем более требовать от граждан каких-то жертв ради «величия страны» Я не хочу жить в «великой стране». Я хочу жить в удобной и безопасной стране, где меня не трогают без крайней необходимости.

Хорошая аналогия — дорожное движение. Граждане — водители, законы — ПДД, государство — дорожная полиция. Правила нужны, чтобы не было хаоса и столкновений. Но куда и зачем едет каждый водитель — это уже не дело государства. Я не обязан, например, отвечать на вопрос: «Почему вы едете наблюдать птиц, когда все едут рожать детей?». Я еду куда хочу. Точка.

По вашим позициям:

Алехандро, твоё глубокое недоверие к государству я полностью понимаю.

Анна, ты видела достаточно, чтобы относиться к государству скептически.

Лиза, я уважаю твой израильский опыт, но даже в случае реальной угрозы остаюсь при своём: принуждение недопустимо.

С уважением,

Dmitry A. Sokolov

Мы прочитали письмо и некоторое время молчали. Соколов был, как всегда, последователен и жёсток в формулировках.

Тема: Re: Государство, патриотизм и личный долг

От: Alejandro Moreno [скрыто]

Кому: Dmitry A. Sokolov [скрыто]

Дата: 16 февраля 2039

Дмитрий,

спасибо за чёткий и структурированный ответ. Приятно читать человека, который последовательно придерживается своей позиции.

Алехандро:

Я во многом с тобой согласен. Особенно с разделением «страна» и «государство». Государство действительно должно быть всего лишь инструментом, а не священной коровой. Твой пример с ГДР и ФРГ очень точный — иногда распад или поглощение государства бывает благом, а не трагедией.

Но я иду дальше. Я считаю, что любое государство по своей природе склонно к расширению полномочий и насилию. Даже «минимальное» государство со временем начинает обрастать бюрократией, идеологией и желанием контролировать. Поэтому я отношусь к нему с глубоким, почти инстинктивным недоверием. Особенно после того, что я видел в России.

Анна:

Твоя аналогия с дорожным движением мне понравилась — она очень ясная. Я тоже не считаю, что человек обязан «ехать в правильном направлении» только потому, что так хочет государство.

Однако я не могу быть такой же радикальной, как Алехандро. Я видела, как государство может быть источником зла, но также понимаю, что полностью без него пока невозможно. Вопрос только в том, насколько жёстко мы должны его ограничивать. Я согласна, что принудительная воинская служба — это перебор. Человек не должен быть расходным материалом.

Лиза:

А вот здесь мы с тобой расходимся сильнее всего, Дмитрий.

Твоя позиция логична и последовательна, но я считаю её опасно идеалистичной. Ты говоришь: «Если люди не хотят идти воевать добровольно — значит, государство не смогло их убедить». А если люди просто боятся или не хотят рисковать своей жизнью? Или если угроза настолько серьёзна, что времени на убеждение уже нет?

Я видела Израиль. Когда вокруг тебя реальные враги, которые открыто говорят, что хотят тебя уничтожить как народ, физически — там очень быстро заканчиваются разговоры о «добровольности». Иногда государство имеет право и даже обязанность требовать от людей участия в защите. Не всегда. Но иногда — да.

При этом я полностью с тобой в том, что обычное, повседневное государство не должно лезть в личную жизнь и навязывать идеологию. Но полностью сводить его к «домоуправлению» я не готова.

Общий вывод:

Мы все трое скептически относимся к сильному государству, но у нас разные красные линии. Особенно по вопросу воинской обязанности в случае реальной экзистенциальной угрозы.

Как ты считаешь, где именно проходит та грань, после которой государство имеет право перейти от «добровольности» к принуждению? Или такой грани для тебя не существует вообще?

С уважением,

Алехандро, Анна и Лиза

На этот раз спор начал ощутимо накаляться.

Тема: Re: Государство, патриотизм и личный долг

От: Dmitry A. Sokolov [скрыто]

Кому: Алехандро Морено, Анна Ковалева, Лиза

Дата: 17 февраля 2039

Алехандро, Анна, Лиза,

особенно ценю, что Лиза не стала сглаживать углы.

Лиза, я понимаю, что когда вокруг реальная экзистенциальная угроза, все абстрактные теории сильно бледнеют. Но даже в таком случае я остаюсь на своей позиции.

Государство может просить и мотивировать, но не имеет права заставлять. Человек не является его собственностью. Если государство не может убедить достаточное количество своих граждан добровольно встать на его защиту — возможно, такое государство не стоит того, чтобы за него умирать. Иногда и оккупация идёт стране на пользу — например, фашистская Германия и милитаристская Япония.

В случае реальной угрозы, на мой взгляд, человеку нужно дать честный выбор: либо он добровольно идёт защищать страну, либо имеет право уехать, если его где-то готовы принять. Тогда никто не будет прятаться за чужой спиной. Тот, кто выберет эмиграцию, тоже заплатит свою цену. Это, кстати, позволило бы сохранить интеллектуальную и научную элиту, которая имеет ценность не только для одной страны, но и для всего человечества — таких людей наверняка где-нибудь примут. Принуждать же их к военной службе — это расточительство на цивилизационном уровне.

Ты говоришь, что иногда государство «имеет право и даже обязанность» требовать жертвы. Я спрашиваю: кто и на каком основании решает, что именно сейчас наступил «тот самый момент»? Как только мы допускаем такую возможность, мы открываем дверь для злоупотреблений.

Для меня принцип остаётся неизменным: человек не является собственностью государства. Ни в мирное время, ни на войне. Где именно ты проводишь границу между «государство имеет право требовать» и «это уже слишком»? И как ты предлагаешь защитить эту границу от злоупотреблений?

С уважением,

Dmitry A. Sokolov

Лиза откинулась в кресле и устало провела рукой по лицу.

— Чёрт… — тихо сказала она. — Я понимаю его логику. Правда понимаю. Но когда он говорит про «сохранение интеллектуальной элиты», у меня внутри всё кипит. Как будто мы уже заранее решаем, чьи жизни ценнее.

Она посмотрела на Алехандро.

— Ты бы уехал, если бы было реально опасно?

Алехандро ответил не сразу. Посмотрел в сторону детских комнат и кивнул.

— Да. Если бы угроза была настоящей и была возможность уехать вместе с вами — я бы выбрал эмиграцию. Без колебаний. Я признаю в теории, что государство может иметь право на мобилизацию в случае реальной угрозы. Но если такая ситуация возникнет — я заберу семью и уеду. Легально или нелегально. Я сам, моя жена и дети, да и ты, Лиза, для меня важнее любой страны.

Я кивнула:

— Я тоже. Я не готова жертвовать своей семьёй ради абстрактного «долга».

Лиза тяжело вздохнула и провела рукой по волосам.

— Я тоже выберу эмиграцию для себя и своих близких, если будет возможность. Но я признаю за государством право в крайнем случае временно ограничивать выезд из страны при мобилизации. Иначе вся ответственность ляжет на тех, кто не смог или не успел уехать. Соколов же, судя по всему, считает, что даже в такой ситуации люди должны иметь безусловное право уехать до последнего момента. Вот здесь мы с ним действительно принципиально расходимся.

Тема: Re: Государство, патриотизм и личный долг

От: Alejandro Moreno [скрыто]

Кому: Dmitry A. Sokolov [скрыто]

Дата: 18 февраля 2039

Дмитрий,

спасибо за подробный и честный ответ.

Алехандро:

Я согласен, что если для своего сохранения оно требует систематического нарушения прав человека — такое государство не стоит защищать. Что касается твоего примера с оккупацией Германии и Японии после Второй мировой — да, иногда поражение и последующая оккупация действительно идут стране на пользу, если приводят к демонтажу тоталитарного режима и построению более свободного общества.

Однако в случае реальной угрозы населению (а не государству!) я признаю за государством право на мобилизацию. При этом лично я, если будет возможность, заберу семью и уеду — легально или нелегально. Мои дети и жена для меня важнее любой страны.

Анна:

Я тоже признаю, что в крайней ситуации государство может иметь такое право. Но сама я выберу безопасность своей семьи в первую очередь.

Лиза:

Дмитрий, здесь у нас с тобой самое большое расхождение.

Я признаю за государством право объявлять мобилизацию и даже временно ограничивать выезд в случае реальной угрозы физического уничтожения или порабощения населения. Как в случае с СССР в 1941. Как с Израилем в 1948, 1967 или 1973 годах. Потому что иначе «свобода выбора» превратится в свободу одних спастись, оставив других на уничтожение. Это уже социальный дарвинизм. И если уж государство имеет такое право в исключительных случаях, то логично, что должна существовать и система обязательной подготовки. Мало смысла мобилизовывать совершенно неподготовленных людей. Срочная служба — один из вариантов такой подготовки. Именно поэтому в Израиле она существует и работает.

При этом я, как и мы все, в первую очередь буду думать о себе и своих близких. Если появится возможность уехать вместе с ними — я это сделаю. Но я не отрицаю самого принципа: в критический момент государство имеет моральное право требовать жертв от граждан.

Я служила в ЦАХАЛ. Если бы тогда началась полномасштабная война, я бы не смогла просто уехать. И я бы пошла защищать Израиль.

Твоя позиция принципиально другая: даже в такой ситуации ты считаешь принуждение недопустимым. Вот здесь мы действительно расходимся.

Прямой вопрос: что делать с теми людьми, которые не захотели ни уезжать, ни воевать?

С уважением,

Алехандро, Анна и Лиза

Мы отправили письмо и почувствовали, что разговор подошёл к самой сути наших разногласий. Соколов ответил быстро. Его позиция стала ещё более чёткой и непримиримой.

Тема: Re: Государство, патриотизм и личный долг

От: Dmitry A. Sokolov [скрыто]

Кому: Алехандро Морено, Анна Ковалева, Лиза

Дата: 23 февраля 2039

Алехандро, Анна, Лиза,

теперь разногласия стали полностью понятны.

В случае реальной экзистенциальной угрозы я признаю за государством право принудительно мобилизовать тех, кто остался в стране. Но сначала оно обязано дать людям реальную возможность уехать. Большинство всё равно никуда не уедет, поэтому для обороноспособности это вряд ли станет критической потерей. Принуждение в таком случае должно быть максимально ограниченным и временным.

Лично я в случае необходимости воевать выбрал бы отъезд. При этом я готов помогать стране своей квалификацией — анализом данных, разработкой технологий или программированием. Но рисковать своей жизнью на фронте — нет.

Почему я должен защищать тех, кто не может уехать? Только потому, что мы случайно живём в одной стране? Большинство людей вообще не выбирали страну, в которой родились. Должен ли я нести за них ответственность своей жизнью лишь по факту географического совпадения?

Вы признаёте за государством более широкое моральное право на принуждение без возможности уехать. Вот здесь мы принципиально расходимся. История показывает, как легко «крайний случай» и «защита Родины» используются для злоупотреблений — достаточно вспомнить российскую мобилизацию 2022 года. Тогда тоже говорили о «защите Отечества», хотя объективно никакой военной угрозы России не было.

Ты называешь отказ от принуждения «социальным дарвинизмом». Я считаю, что принуждение человека к смерти «за государство» — это гораздо больший дарвинизм — ведь война — это естественный отбор в самом грубом и жестком виде. Человек не должен становиться расходным материалом только потому, что ему не повезло с местом рождения.

Для меня принцип остаётся единым: либо человек свободен распоряжаться своей жизнью, либо нет.

Насчет Израиля я готов сделать оговорку. Он действительно находится в исключительном положении — постоянная экзистенциальная угроза со всех сторон, маленькая страна, отсутствие стратегической глубины. Население одного только Ирана на порядок больше, договориться с противником невозможно потому, что это — фанатики. В таком случае обязательная военная подготовка (включая срочную службу) выглядит оправданной мерой. Это не правило, а именно исключение, продиктованное реальностью.

Но даже здесь я считаю, что это вынужденная мера, а не идеал. И чем меньше таких «исключительных» ситуаций в мире — тем лучше. В большинстве других стран, включая Швейцарию, я по-прежнему считаю принудительную подготовку и службу излишними.

В остальном наши позиции, кажется, уже окончательно разошлись.

С уважением,

Dmitry A. Sokolov

Мы прочитали его письмо втроём, сидя на той же террасе. Алехандро долго молчал, глядя в темноту. Лиза откинулась в кресле и тихо выругалась себе под нос. Я чувствовала, что мы действительно дошли до самого края.

— Он честен, — наконец сказала я. — Но его честность… она холодная.

Лиза кивнула и потянулась к ноутбуку.

— Именно поэтому я и должна ответить.

Она потянулась к ноутбуку. Мы с Алехандро просто сидели рядом и смотрели, как она пишет. В этот момент я особенно остро почувствовала, насколько разными мы все трое остаёмся даже сейчас, когда уже почти стали одной семьёй.

Тема: Re: Государство, патриотизм и личный долг

От: Alejandro Moreno [скрыто]

Кому: Dmitry A. Sokolov [скрыто]

Дата: 24 февраля 2039

Дмитрий,

думаю, мы подошли к той точке, где дальше уже не столько спорим, сколько констатируем разницу в мировоззрении.

Ты привёл российскую мобилизацию 2022 года как пример злоупотребления. Я полностью согласна. Но давай разделим ситуации. Есть войны, которые государство начинает само, по своей воле и ради своих интересов. А есть случаи, когда враг действительно пришёл убивать. Я считаю, что в такой ситуации государство имеет право не только мобилизовать оставшихся, но и временно ограничивать массовый выезд, чтобы не оставить на растерзание тех, кто физически не может уехать (пожилые, больные, многодетные семьи без средств и т.д.).

Ты называешь это нарушением свободы. Я называю это минимальной солидарностью перед лицом уничтожения. Когда враг говорит «мы вас всех убьём», красивые принципы «каждый за себя» перестают работать. И тогда люди воюют не потому, что очень хотят, а потому, что понимают — если не они, то некому.

Ты прав в одном: большинство людей действительно никуда не уедет. Именно поэтому я считаю, что государство обязано защищать одних людей силами других. Иначе мы просто легализуем правило «спасайся кто может».

Мы с тобой по-разному отвечаем на главный вопрос: что важнее — безусловная свобода отдельного человека или выживание сообщества в момент экзистенциальной угрозы. Я не готова сказать, что свобода всегда выше всего. Иногда цена этой свободы — могилы тех, кто остался.

Спасибо за разговор. Он был очень полезным.

С уважением,

Лиза

После того, как последнее письмо ушло, мы ещё долго молчали. Где-то вдалеке лаяла собака. Воздух был тёплым и тяжёлым, где-то в саду снова кричала ночная птица.

Лиза наконец откинулась в кресле и устало провела ладонями по лицу.

— Ну вот и всё… — сказала она. — Мы с Соколовым так и не сошлись. И, наверное, уже не сойдёмся. Он готов «сдать» страну, если она не сможет убедить людей защищать её добровольно. А я… я не могу принять мысль, что в момент, когда нас будут убивать просто за то, что мы есть, государство должно стоять в стороне и уважать право человека «не хотеть».

Алехандро медленно кивнул, глядя в темноту.

— Я где-то посередине. Я признаю, что в крайней ситуации государство имеет право требовать. Но если бы дело дошло до реальной угрозы — я бы сделал всё, чтобы уехать самому, вывезти вас и детей. Даже если это будет называться дезертирством. Моя семья для меня важнее любого принципа и любой страны.

Я прижалась к его плечу и тихо добавила:

— И я тоже. Я не героиня. Я просто мать. Если будет выбор между «умереть за страну» и «спасти себя своих детей» — я выберу второе. Без колебаний.

Лиза посмотрела на нас и вдруг мягко улыбнулась.

— Вот мы и пришли к тому же, с чего начали. Все трое признаём право государства на мобилизацию… и все трое в первую очередь думаем, как спасти себя и своих. Красивая у нас последовательность, ничего не скажешь. Получается, мы все немного лицемеры.

Алехандро усмехнулся:

— Не лицемеры. Просто люди. Мы признаём абстрактную необходимость, но когда дело касается нас самих и наших детей — все принципы отступают на второй план.

Я кивнула:

— И это, наверное, нормально. Главное — не врать себе, что мы готовы умереть «за Родину». Мы готовы защищать только своих.

Она подняла бокал с остывшим чаем.

— Тогда давайте честно. За нас. За то, чтобы нам никогда не пришлось делать этот выбор по-настоящему.

Мы чокнулись в темноте. Алехандро тихо добавил:

— И за то, чтобы наши дети никогда не узнали, что такое «долг перед государством», который выше собственной жизни.

Однажды, уже ближе к концу февраля, Лиза вдруг сказала:

— Знаешь, что меня в этом Соколове бесит? Не то, что он думает иначе. А то, что он думает именно так последовательно. Без красивых самообманов. Это редкое качество. Раздражающее, но редкое.

Алехандро снова усмехнулся:

— То есть ты его почти зауважала?

Лиза фыркнула, но без злости.

— Зауважала. И одновременно захотела дать ему по башке. Потому что когда он говорит про «свободу уехать», я сразу вспоминаю, как после седьмого октября 2023-го израильтяне за границей скупали билеты, чтобы вернуться домой. Они знали, что им придется воевать, и именно поэтому возвращались. Они просто понимали, что иначе их стране — конец. А он... он бы, наверное, нашёл способ уехать и потом писал бы статьи про то, как государство хотело нарушить его права. И был бы по-своему прав. Вот это и бесит.

Она помолчала и добавила уже тише:

— Но я бы с ним выпила пива. Если бы он когда-нибудь сюда приехал. Честный оппонент — это ценность. Даже если он идеалист, оторванный от реальности.