Началась учёба, и жизнь вошла в привычную колею. Заработав на очередных картинах, Тана отправила бабушке непромокаемые сапожки с тёплым войлочным вкладышем и с удивлением узнала, что у бабушки появились три новых внука, приславших ей тёплую куртку с капюшоном и меховую безрукавку.

Джессика пригласила её на первый звонок и долго не отпускала, рассказывая, как соскучилась: «Следующий раз возьмёшь меня с собой, – заявила девочка, – я тоже хочу к бабушке». Инга растрогалась, рассматривая нарисованный Таной семейный альбом, без конца вздыхая и охая. Стар вспоминал смешные эпизоды, связанные с изображением. Возле ног копошились подросшие мальчонки, гремя игрушками. Тана почувствовала себя дома.

Ближе к вечеру должны были прийти гости, и Тана, испросив разрешения, пригласила Витора с ребятами, не понимая, почему ей так важно, чтобы Витор понравился Стару. Ребята принесли копчёную рыбу и домашнюю колбасу, Джессике бусы и браслет из ракушек, малышам яркие бубенчики, чем купили домочадцев с потрохами, в один голос заявивших, что они тоже хотят на каникулы к бабушке.

– А ты утверждала, что спортивные занятия не нужны, – улыбнулся Стар, разглядывая её новые работы, он положил рядом рисунок, сделанный до каникул, – сама смотри.

Тана взглянула и вспомнила слова Дажаны: «Ты испортишь себе имя». Постканикулярный рисунок был намного чётче, прозрачнее, глубже.

– Почему такая разница? – я же там больше красками рисовала, чем карандашом.

– Бегая, плавая, занимаясь физическим трудом, ты окрепла. Рабочая рука стала меньше уставать, вот тебе и разница.

– И спина болеть перестала, – удивилась девушка, как сама не додумалась до такого простого ответа.

– Стар, как тебе Витор?

– Пока не знаю. Вроде нормальный парень, но поездим, походим вместе, тогда и увидим.

– Стар, а ты знаешь, что раньше я была в тебя влюблена?

– Этого только слепой бы не увидел. И я в тебя тоже…

– А сейчас?

– А сейчас ты сестричка Джессики и значит наша с Ингой старшая дочь.

– Я тоже вас очень люблю. Не так как раньше, когда была влюблена, но так сильно, что иногда хочется прижаться и плакать, чтобы меня погладили по голове, как ребёнка. У вас я чувствую себя дома.

– Всё так странно, – сказал Стар, – я никогда не задумывался об этом. Ты внешне копия Марики в твоём возрасте, но глядя, как ты работаешь, двигаешься, жестикулируешь, я вижу не её, а себя, словно в тебе мои гены.

– Для этого у нас слишком маленькая разница в возрасте, – засмеялась Тана, не заметив, вспыхнувшего в глазах Стара озарения.

Вечером, уложив детей спать, и подвесив на дверь своей любопытной стрекозке бубенчики, чтобы пресечь подслушивание, он позвал Ингу на кухню, сел напротив и тяжело вздохнув произнёс:

– Инга, в моей жизни был один короткий период о котором я тебе никогда не рассказывал. Он касается меня и, как я считал, ещё одного человека, но теперь начинаю думать, что возможно двух.

– Дай догадаюсь, – улыбнулась супруга, – Тана твоя дочь.

– С чего ты так решила?

– Вы с ней очень похожи.

– Но никто, кроме тебя, этого не заметил.

– Никто не знает тебя лучше, чем я, и никто не видел вас вместе так часто. Впервые я обратила на это внимание, ещё когда вы глядели друг на друга влюблёнными глазами и одинаково облизывались, как коты на сметану. Вы были настолько похожи, что я еле удерживалась от хохота.

– Тана сказала, что у нас слишком маленькая разница в возрасте.

– Полагаю, что её мать это не остановило.

– И что теперь делать? Сказать девочке, не убедившись, глупо. Тайно убедиться, а потом сказать, она обидится и будет права. Молчать, а вдруг она услышит от матери. А если узнает кто-то ещё и пойдут слухи, Марика может загреметь в тюрьму за соблазнение малолетки. Пусть она не самый хороший человек, но такого я ни ей, ни её семье не желаю.

– Ты отец, тебе решать. По-моему, тебе надо поговорить с Тани так, как ты говоришь сейчас со мной, чтобы вы вместе продумали: устраивать проверку, понимая, что результаты станут известны третьим лицам, или оставить всё как есть.

– Так и поступим, – нежно обнял супругу Стар, – я с каждым днём влюбляюсь в тебя всё больше и больше, хотя кажется, что больше некуда.

Звонок Стара застал Тани за раздумьем: переписывать старые работы, или нет. «Чувства ещё не всё», – ожили, выпустив корешки, слова Дажаны. Разница была столь очевидна, что девушке стало стыдно своей поспешной выставки. Она взяла чистый лист… и вдруг осознала, что это будет совсем другая картина, проникнутая не ликованием души, а лёгкой грустинкой воспоминания, даже если повторить всё до штриха.

Вдохновение момента теперь осталось в памяти, как опустевшая раковинка горохового стручка. Она вспомнила, как уезжая в училище, нашла между страницами книги фантик, тайком сунутой когда-то отцом конфеты, и как долго смотрела на него, словно снова видя ласковый взгляд ещё молодого отца. Прежние картины, как и этот фантик, были овеществлённой памятью одного из этапов её жизни.

С сожалением взглянув на мольберт, она выкатила и сложила трайк, заперла студию и стала ожидать Стара. Несмотря на повысившуюся занятость, Инга со Старом не позволяли ей безвылазно засиживаться, рисуя и читая учебники, время от времени вытягивая их с ребятами в походы по музеям, поездки, на общественные мероприятия, или посиделки домой и на виллу. Парни с удовольствием возились с близнецами, ползая с ними на коленках и таская на шее, а Джессика, беря за руку Витора, вела с ним «взрослые» разговоры о мальчиках из класса, новых темах в учебниках, и о том, что раз он ведёт себя хорошо, то пусть тоже будет её братом.

Наобнимавшись и раздав подарки, Тана хотела последовать за Ингой и детьми в сад, но была остановлена Старом:

– Посиди со мной.

– Что-то случилось? – забеспокоилась девушка.

– Ты просила меня рассказать о себе, пришло время это сделать.

– Стар, что произошло? Ты меня пугаешь.

– Уверяю тебя, что ничего нового и тем более страшного не случилось, – улыбнулся мужчина, – тебе чай или кофе?

Он наполнил чашки, помолчал и начал рассказывать:

– Меня подобрали на помойке бомжи и продали профессиональным нищим. Я был таким маленьким и тощим, что почти до пяти лет меня выдавали за младенца. А потом решили покалечить, чтобы получать дотацию. Случайно узнав об этом, я в ужасе сбежал и постоянно прятался, выползая только, от нестерпимого голода.

Как-то я стащил кусочек мяса у парней, устроивших вечеринку, и попался. Они смотрели на меня, как на шелудивого пса, один уже поднял камень, примериваясь. Но другой, высокий красивый парень, заслонил меня и сказал: «Не трогайте, пусть ест!». А я расплакался. В первый раз. Сначала нищие не разрешали плакать и нещадно били за малейший всхлип, а потом и сам разучился. Меня никто никогда не защищал. Я даже кушать не мог, просто стоял и пялился на него. А он отвёл меня к хозяину ресторана и заплатил, чтобы меня помыли, переодели и накормили. Потом они уехали. Я стоял и смотрел им вслед, как закаменел. А он вернулся за мной, и я снова заплакал.

Уже потом я узнал, что его зовут Арчибальд, что он студент и живёт в общежитии, куда он меня тайком и провёл. Там, в общежитии, они меня и прятали. А я обжился, попривык и осмелел – портил их тетради и книги, пытаясь копировать буквы и картинки, разгуливал по общежитию, несмотря на все запреты, и даже начал выходить на улицу. Вся академия уже знала, что курс физиков усыновил ребёнка, и все делали вид, что не знают.

А потом за них взялась библиотекарша, у которой волосы стали дыбом, когда она увидела, что я сделал с книгами. Она заставила их записать меня в школу. Но у меня не было никаких документов, ничего, даже имени, а единственным женатым человеком на курсе был Джонатан. Они устроили конкурс на лучшую биографию и имя. Наибольшее количество голосов получили сочинение, в котором я осиротевший внук его покойной тётки из далёкой провинции, и имя Стар, типа я к ним с неба свалился, а теперь сверкаю сытой мордой повсюду, куда ни глянь.

Документы оформили. В школу записали. Джонатан собирался забрать меня к себе, но его супруга, ничего не желая слушать, закатила истерику на тему нагулянного проблемного ребёнка. И я остался жить в общежитии. А потом появилась Марика, весёлая, ослепительно красивая... И все парни в неё влюбились, а я смотрел на неё, как на богиню. По углам говорили, что она девушка Арчибальда, но спит со всеми. Я тогда не понимал этого, считая, что раз мы живём в общежитии, то все спим со всеми. Я ходил за ней, как тень, да и парни исполняли все её прихоти.

Арчибальд получил диплом и поселил меня в своём доме. Я старался быть полезным ему, выполняя часть работы по дому и мелкие поручения. Арчибальд, видя моё усердие, стал доверять мне работу с документами и познакомил с компьютером, а когда я освоился, снял для меня комнату недалеко от своего офиса, в котором поручал мне черновую работу. Я быстро освоил школьные предметы на несколько лет вперёд, и Арчибальд, убедившись в моих знаниях, перевёл меня в школу со спортивным уклоном и углублённым изучением информационных технологий и маркетинга. Я жадно учился, впитывая новые знания, с удовольствием занимался спортом и помогал Арчибальду в офисе, ухаживая за своими вещами и готовя себе нехитрую пищу, и был очень счастлив… до одного дня.

Ночью мне позвонил Арчибальд, сказал, что он должен срочно уехать, и попросил отнести записку, из его домашнего кабинета по указанному на ней адресу, до одиннадцати утра.

В десять я открыл двери нужной квартиры ключами Арчибальда, и вздрогнул, услышав знакомый голос: «Ты так рано, я ожидала тебя позже, я тоже раньше пришла, мастер, к которому я хожу на массаж, заболел, а к другим я не захотела. У него такие руки, а губы...». Я попятился к двери, ища куда приткнуть записку, а из комнаты выплыла обнажённая Марика. И все мои ночные видения и желания взорвались, словно вулкан. Я горел. А она, прочитав записку, рассмеялась, и начала меня раздевать. Мне было четырнадцать лет. Она была моей первой женщиной. Мы ещё неделю встречались в этой квартире. А потом Марика сказала, что через несколько дней возвращается Арчибальд, и чтобы я больше не приближался к ней, и даже смотреть не смел в её сторону, потому что, если кто-нибудь узнает о наших встречах, её посадят в тюрьму. Я умолял её, говоря о своих чувствах и клятвенно обещал жениться на ней, как только достигну совершеннолетия, она рассмеялась: «Мальчик, я давно замужем и имею двоих детей».

А через несколько месяцев Арчибальд запил, жалуясь с пьяными слезами, что не разглядел в Марике змею, а она укусила исподтишка и сбежала, увезла ребёнка.

Я тогда сопливый был, мало что понял, даже злился на него тайком, что он так обзывал её, и не связал эти события. А когда ты сказала, что у нас слишком маленькая разница в возрасте, на меня как озарение снизошло, я неожиданно понял, почему вижу в тебе себя и почему меня так тянуло к тебе.

Вчера я всё рассказал Инге, а она ответила, что опознала в тебе мою дочь, когда первый раз увидела нас рядом. И теперь нам с тобой надо решить: сдать кровь на ДНК, понимая, что результаты станут известны третьим лицам, а если пойдут слухи, Марика может загреметь в тюрьму за соблазнение малолетки, или оставить всё как есть.

– Прости, – сказала Тана, – я так ошеломлена, что не в состоянии уложить всё тобой сказанное в голове. Получается, я совсем не знала свою мать. Страх. Я всё время пыталась понять, почему она так жестока по отношению ко мне, а она просто боится. Как ты думаешь, отец знает, что я твоя дочь?

– Вряд ли. Если бы он знал, то давно бы постарался всё решить, попробовал бы поговорить со мной. Думаю, он даже не догадывается.

– Знаешь, мне его жалко. Он любит её, и вероятно боится, что она и его бросит. Я уже говорила тебе, что чувствую себя здесь, у вас, словно это мой настоящий дом. А теперь, не только чувствую, но и знаю. И нет, я не хочу, чтобы она попала в тюрьму и это отразилось на отце и детях, и просто не хочу, сама не знаю почему.

– Вот и ладно. Значит, никаких проверок?

– Никаких проверок.

Они вышли к Инге и детям, и Стар сказал: «Крови не будет!» – «А то я не знала», – засмеялась Инга.

– Я бы хотела быть твоей сестрой, – обняла Тана Ингу.

– Ты никак не можешь быть маминой сестрой, – строго поглядела и обхватила её за ногу Джессика.

– Почему? – удивились взрослые.

– Ты же моя сестра, а я мамина дочка, а если ты будешь маминой сестрой, то станешь моей тётей, а тёток я не люблю. Вот когда я вырасту и женюсь на папе, тогда можешь.

– А почему ты решила жениться на папе? – спросила Инга, и Стар заметил, какими грустными стали на мгновение глаза супруги.

– А на ком ещё? – удивилась девочка. – Красивее папы я всё равно никого не найду. И они все или маленькие, или совсем глупые. Я им говорю, что Тана женится на Виторе, а они всё равно смотрят на неё. Но сначала мама народит мне ещё братиков и сестричек.

– А может, я не женюсь на нём, а выберу кого-нибудь глупого? – улыбнулась Тана, присев на корточки и обняв девочку.

– Нет, точно женишься, – ответила Джессика, подумав.

– Откуда ты знаешь?

– Не знаю, – пожала плечами Джессика, – просто знаю. Женишься и выродишь ему двух девочек, а они женятся на моих братиках…

Стар взглянул на Ингу, и она тоже пожала плечами, как Джессика.

– Твоя дочь! – сказал он.

– Так я и не отказываюсь, – засмеялась она.

Стар обнял супругу, стиснув почти до боли, и шепнул на ухо: «Больше никаких детей», Инга только улыбнулась ему в ответ. А в галерее Таны вскоре появилась новая картина: мужчина и женщина, с нежной грустью глядящие друг на друга, кудрявая девочка с пронзительными глазами, обнимающая за ногу задумчиво улыбающуюся девушку, два забавных карапуза, пытающиеся поймать удирающего от них кота, а вдалеке, за почти непрозрачной завесой тумана, неясные силуэты мужчины, разновозрастных детей, свадебных кортежей, стремящихся вырваться из туманного плена, проявляясь на реальном плане бытия.