Бабушка приняла их с распростёртыми объятьями и ребят никуда не отпустила, поселив в своём доме. Это оказались лучшие каникулы Тани. Утром они наперегонки мчались на море, гоня впереди мяч и потрясая удочками и садками. А вернувшись и сдав бабушке почищенную рыбу и крабов, с удовольствием плескались под уличным душем, ели невиданную в городе окрошку с овощами только что с огорода. на домашнем квасе или козьем кисляке, свежеприготовленную баклажанную икру, грызли сочные корни топинамбура, лакомились ягодами и фруктами, пропалывая по дороге грядки. Потом ребята строгали, рубили, пилили, вырезали, красили, прибивали… а Тана рисовала и душа её пела от счастья.

С их приездом дом и двор преобразились, похорошели. Парни ремонтировали и улучшали всё, что, по их мнению, было не так. Соседи смеялись: «Файных женихов привезла твоя внучка, да зачем тебе три зятя, отдай нам по одному» – «А шо, мы согласны», – смеялись ребята, подражая местному говору и помогали пожилым соседям, никому не отказывая. В ответ те показывали им рыбные места, учили рыбачить, дарили необыкновенно красивые ракушки и сделанные из них украшения, не позволяя отказаться.

Местная ребятня толпой ходила за Тани, затаив дыхание, следя как на собачьей будке появляется портрет пса, по стене сарая весело скачут козочки и курочки, а вокруг оконных ставень вьётся необыкновенный сияющий цветок с зависшей над ним яркой, словно радуга, птичкой. А уж когда на стенках старого колодца стали появляться ёжики, один из малышей дрогнул и смущаясь спросил: «А мне нарисуешь?» – «Если родители разрешат», – ответила девушка. «А у меня нет родителей, я с дедом живу» – «Тогда дед». И на неё посыпалась лавина детских заказов.

Танина бабушка смотрела на молодёжь и оживала, радуясь их весёлой суете, с горечью осознавая, что они скоро уедут и она снова останется одна. А потом глядела на развешанные по стенам рисунки внучки и сердце наполнялось теплом.

Она вспомнила недавний звонок сына и подумала, что яблоко от яблони ох как далеко укатилось.

– Мама, – шептал он в трубку, – Тана пропала, дозвониться не могу, позвони ты ей, может тебе ответит.

– Ты что, заболел? Что с горлом? Еле шепчешь…

– Да здоров я, здоров, не хочу, чтобы Марика слышала. Тана обиделась по пустякам и сбежала, ничего не сказав, даже записки не оставила. Ма, позвони, только мне потом не звони, я сам тебя наберу.

– Знаю я ваши пустяки, Тана рассказывала, пыталась понять за что мать её так люто ненавидит. Поди полмесяца уже у меня, а ты только позвонить удосужился.

– Да устаёт, Марика просто устаёт, а до Таны не доходит…

– Это до тебя не доходит, вон шепчешь, змеюку свою жалеешь, девочку бы пожалел. Когда меня навестить приедешь? Обещался же.

– Спасибо, ма, приеду как-нибудь.

Каникулы заканчивались, уезжать не хотелось, но пора было возвращаться. Тана звала бабушку с собой, но она только отмахивалась: «Что я буду делать в этом вашем городе, да и хозяйство не брошу, маленькое, зато своё».

Ребята собрали остатки денег, взятых с собой в дорогу, и тихонько подсунули под подушку, понимая, что иначе их не возьмут. Женщина, увидев, что подушка слегка покосилась, заглянула под неё, улыбаясь доброте и наивной мудрости, и сделала вид, что она ничего не видела.

Машина отъезжала, гружённая под завязку свежекопчёной рыбой, птицей, домашними колбасами, овощами, фруктами, соленьями, сувенирами, вином, самогоном... «Хорошо, что сетки нет сверху, – смеялся Витор, – а то бы и её загрузили».

Тана искоса поглядывала на загорелого мускулистого парня, спокойно и уверенно ведущего автомобиль, и понимала, что такого Витора, весёлого, работящего, отзывчивого, она не знала. Витор был привычен и в то же время другой. «Как много значат обстановка и окружающие нас люди, – думала девушка, – мы все меняемся под их влиянием, сначала незаметно, а потом внезапно осознаём, что стали совершенно другими, сами не зная когда».