На каникулы Тана решила поехать домой. Она скучала за родителями, братьями и сёстрами и очень хотела сблизиться с ними. Девушка договорилась с Витором, что они поедут вместе, как только он сдаст экзамены, надеясь, что совместная поездка в поезде внесёт хоть какую-то ясность в их отношения. Он подарил ей колечко, возможно обручальное, ничего не спросив. Она играючи приняла кольцо, не понимая, зачем.
За оставшиеся до поездки дни Тана спешила перенести на ватманы выставочные впечатления, и рисовала два альбома в подарок на первый школьный день Джессики: цветной – с животными и растениями для девочки; с домочадцами, сценками быта и поездок – для Инги и Стара. Каждый рисунок она повторяла для себя, а где были работники или другие знакомые, количество копий увеличивалось.
Сначала Тана хотела нарисовать в подарок родителям их портреты, но вспомнила слова и безразличный взгляд матери, едва скользнувший по изображениям семьи на выставке, и купила набор чашек, которые нещадно колотила моя посуду.
По дороге на вокзал Тана пыталась представить разговор с Витором, но ничего хорошего у неё не получалось. Она не чувствовала к Витору тех эмоций, которые вызывал у неё Стар, до близкого знакомства с Ингой и Джессикой. Старом хотелось любоваться, тянуло прикоснуться к нему, прижаться, она млела от его ласкового взгляда, касания, с ним она могла открыто говорить обо всём, зная, что он не осудит, а постарается помочь. С ним она чувствовала себя защищённой.
Витор был просто старым знакомым, годами сопровождавшим её, не стараясь приблизиться и не желая отдаляться. Он осуждал её детские мечты, заложил её откровения отцу, что было неприятно. Но именно благодаря ему, её жизнь кардинально изменилась.
Однако в купе их оказалось четверо. Витор пригласил с собой двух сокурсников, которым некуда было поехать на каникулы. Девушка, едва реагируя на разговоры парней, любовалась бегущими за вагонным окном картинами и мысли складывались в странные строчки:
Что близко перед окнами вагона,
Мелькает так, что сложно различить.
Далёкое, мы взглядом провожаем,
И долго видим то, что далеко.
Но близкое порой всё заслоняет,
И лишь размытость цвета видим мы.
И в жизни нашей тоже так бывает:
Мы, из-за близкого, далёкое не видим,
А близкое не можем различить.
По приезде Тани никто не встретил, и Витор, взяв такси, подвёз её к дому.
– Тебе придётся спать на топчане в чердачной комнате, – огорошила её мать, как только девушка переступила порог, мы расселили малышей, все твои вещи в двух ящиках в кладовой.
Тана замерла от неловкости:
– Мама, я думала… – начала девушка говорить и осеклась. А потом разозлилась на себя, поставила вещи на пол и достав коробку с чашками протянула её матери, – это вам, а я пойду, прости что помешала.
– Опозорить перед соседями хочешь?! – заступила мать двери. – Думаешь если завела богатых любовников, так и принцесса?! Иди наверх и устраивайся, и подарок свой забери, мы не нуждаемся.
– У меня нет любовников, – охрипла от несправедливости обвинения Тана.
– Конечно, по ресторанам тебя за красивые глазки водили, а деньги с неба насыпались. Люди всё видят.
Тана пыталась рассказать, объяснить, но мать не желала её слушать, перебивая на каждом слове и зло насмехаясь. Они так и стояли в прихожей, когда в лом вошёл отец: «Дочка, – обнял он Тани, – ты когда приехала? Почему не сообщила, чтобы мы тебя встретили?». Марика зло на него зыркнула и ушла в салон.
– Как не сообщила? – удивилась Тана. – Я же маме сообщение посылала. Она не сказала тебе?
– Видно забыла сказать, она сильно устаёт, двое маленьких детей, с работой не получилось, да ещё старший сын устроил ей скандал, за то, что узнал от чужих людей, что я ему не отец. Вернее, он сказал ей, что теперь у него есть только отец, то есть я, а она больше не мать ему.
– То есть у моего старшего брата другой отец?
– Биологически да. Я знал, что Марика в положении, ещё до женитьбы.
– Куда грязь тащите?! – возмутилась Марика, не давая мужу занести вещи дочери в салон. – Возьми во что переодеться, помой руки и будем обедать, у нас конечно не ресторанные изыски, но чем богаты.
После обеда Тана хотела пересмотреть оставленные дома вещи, но кладовая оказалась заперта и ключ мать не дала: «Ты там перероешь всё, а мне потом убирать». Тана поднялась на чердачный этаж и позвонила Витору: «Мне нужна ваша помощь, всех троих. Надо, чтобы вы приехали на машине и зашли в дом, приглашая меня на прогулку, пока один будет отвлекать родителей, вскрыли кладовую и вынесли из неё два ящика, а из прихожей мои вещи». – «Что у тебя стряслось?» – «Больше не могу говорить, потом расскажу».
Как только Витор с Марикой скрылись в столовой, ребята по-тихому вскрыли кладовую. Тана заглянула внутрь и отшатнулась, оставленные дома книги, тетрадки, одежда… валялись вперемешку с драной обувью, грязными тряпками, ржавыми инструментами…
Она подхватила сумки и мольберт, с которыми приехала, сделала знак парням и выскользнула из дома. Один из парней покаркал по-вороньи и вскоре в проёме двери появились оживлённо разговаривая и смеясь Витор и Марика. Он поцеловал женщине руку и пошёл к машине.
– Как мама восприняла, что я еду с вами гулять? – спросила Тана.
– Я не говорил ей, – рассмеялся Витор, – сказал, что приехал на каникулы и решил их проведать. Она даже не поняла, что я вошёл в дом не один. Повела меня на кухню, угостила чаем с конфетами, и жаловалась на скуку. Так что у тебя случилось? Почему ты сбегаешь?
– Отвези меня, пожалуйста, на вокзал.
– Ты возвращаешься в училище?
– Нет, я хочу поехать к бабушке.
– Давай я заберу тебя домой, побудем два дня с моими родителями, а потом поедем к морю все вместе, на машине.
– Что подумают твои родители обо мне? И какие слухи дойдут до моих родителей?
– Мои ничего плохого не подумают и если скажут, то разве только твоему отцу, которого уважают, а попросить, то и ему не станут говорить. Они тебя любят. И у нас полно гостевых комнат. Если не станешь светиться у ограды, то никто и не узнает, что ты у нас.
– Ладно, поехали, – решилась Тана, представив, как едет в купе с незнакомыми людьми.
– Где твоя дочь? – ворвалась утром Марика в кабинет мужа.
– Там же, где и твоя, спит наверно, – ответил супруг.
– Да она с топчана даже этажерку со стулом не сняла!
– С какого топчана, у неё же в комнате кровать.
– Ещё не хватало её в комнате селить. Я ей велела на чердаке спать, а она вообще дома не ночевала. Она специально это делает. Хочет опозорить меня перед людьми. Всю жизнь мне испоганила и дальше гадит.
– Марика, что ты несёшь? Дочка талантливой выросла, повзрослела, учится, работает…
– Ты не понимаешь! Это я должна была выставки устраивать, а не она! А меня из училища отчислили. Подумаешь, экзамены не сдала... Хорошо, что Арчи подсуетился и меня к себе на физику забрал. Они же все мои были, всё за меня делали. А она всех забрала у меня и Арчибальда, и Стара всех… Ещё и сюда хвастаться явилась, вон какая я вся художница, с мольбертом и сумкой для эскизов разъезжаю…
– Марика, ты и Тани это всё рассказала?
– Ещё чего! Я просто сказала, что она гулящая девка, содержанка трёх, а может и больше, мужиков.
– Зачем? Ты же знаешь, что это неправда.
– Конечно! Ничего не умела аккуратно сделать, криворукая росла, посуду била, овощи очистить нормально не умела, всё делала вкривь и вкось да с провалами в памяти. А как из дома уехала, так и талант появился и рисуночки аккуратные, не смазанные. Да они просто наняли кого-то и скопировали стиль оставшихся там моих работ.
– Хватит! – не выдержал мужчина. – Я больше не в состоянии слушать этот бред. Он заперся в кабинете и стал безуспешно названивать Тани.
А Марика плакала у себя в спальне от одиночества, отчаяния и безысходности. Мысли тяжело проворачивали по кругу минувшие события, вызывая тоску и страх.
– Она не должна была рисовать, – думала Марика, – разве что одежду для кукол. Я всю жизнь внушала ей, что она никчема криворукая, ломала её карандаши, размазывала рисунки, ставила жирные пятна в тетрадях и учебниках, била по рукам, давала тупые ножи для овощей, заливала жиром посуду, заставляя её мыть кипятком… Она должна была понять, что ни на что не годна. Я и к Дажане согласилась её отвезти, лишь потому, что не нашла аргументов для мужа. Просила Дажану, как подругу, чтобы отчислила её при первой возможности, а она позволила ей учиться, гадина, отомстила мне за то, что Арчи у неё увела.
Арчи, ласковый кот, сволочь, не пропускавший ни одной юбки. Он и не собирался на мне жениться. Карьера была важнее. А когда я забеременела, не позволил избавиться от ребёнка, предложив соблазнить наивного парня из соседней академии, выйти за него замуж, а потом развестись и продолжать встречаться.
«Наивный парень» оказался хватким, со своим домом и небольшим бизнесом. Гад ползучий, сделал всё, чтобы я родила ещё одного ребёнка и перестала встречаться с Арчибальдом. Только Арчи было всё равно замужем я или нет и сколько у меня детей. Мы до сих пор бы встречались, и я царила в салонах мегаполиса, всё испортил этот приблуда. Но мальчик был такой горячий, такой нетерпеливый…
А эта мерзавка с самого зачатия задумала уничтожить меня. Зародыш таился, развиваясь тихо, незаметно, ничем не выдавая своего присутствия. А когда супруг с улыбкой заметил, что я несколько месяцев подряд сплю с ним, не делая перерывов и не жалуясь на боли, и повёл меня на диагностику, стало невозможно что-то предпринять.
Из-за неё мне пришлось оставить и Арчи. и Стара, настоять на переезде и спрятаться в никчемном городишке за ролью домохозяйки. А девчонка, гадина, похожа на меня, словно отражение в зеркале, только с отцовским характером. И вот теперь произошло то, чего я так боялась, они встретились.
Она никому никогда не рассказывала, да и не могла рассказать, что уже будучи замужем и имея двоих детей, соблазнила, влюблённого в неё с пятилетнего возраста, несовершеннолетнего Стара. Старшему сыну кто-то раскрыл тайну его зачатия, и она боялась, что Танина или Стар тоже всё узнают, достаточно двух капель крови и она может оказаться в тюрьме.
Ужасная тайна выжигала душу и вводила в заблуждение окружающих. Супруг решил, что она просто устала от дома, детей, постоянных хлопот. Витор, выслушав Тани, сказал, что мать ревнует её к успеху. А сама Тана так ничего и не поняла, кроме одного – мать её ненавидит, а отец слишком любит мать, чтобы быть объективным.