Спустя два дня колонны выдвинулись к административной границе Чечни. Всё согласно утверждённого «наверху» плана.

Нилов наше предложение по ложному маршруту утвердил. Теперь же нам оставалось подняться в воздух и сопровождать группировку.

Раннее утро 11 декабря 1991 года мало чем отличалось от предыдущих пасмурных дней. Нижний край облачности был не выше двухсот метров. Видимость неплохая, но как будет по маршруту трудно сказать.

У нас была только одна проблема — в нашей авиагруппе далеко не все были что называется «в строю». Некоторые командиры вертолётов давно не летали в плохую погоду.

Со многими я успел полетать в районе Кизляра и восстановить их навыки полётов при минимуме 100 метров нижнего края облачности и видимости 1 километра. Но были и те, кто не успел отлетать.

За полчаса до вылета мы вышли с Кешей из здания КДП и направились к вертолётным стоянкам.

— Вот же погодка, твою… налево. Ещё и холодно… бррр! — возмущался Кеша, увязая в резиновых сапогах в очередной колее от проехавшего грузовика.

— А помниться, мой друг, ты жаловался, что в наших с тобой командировках постоянная жара и зной.

— Но грязь я не заказывал, — ответил Иннокентий.

Ботинки мы несли с собой, чтобы переобуться уже у борта. Иначе натащим в кабину столько грязи, что педали заклинит.

Со всех сторон был слышен гул двигателей и моторов. Справа на стоянке пронзительно засвистела вспомогательная силовая установка АИ-9В. Через пару секунд гулко начал набирать обороты двигатель на Ми-24.

Ещё чуть дальше по грунту, рядом с полосой из плит К-1Д, которая служила местом стоянки вертолётов, полз топливозаправщик ТЗА-7.5 на базе МАЗа. А со стороны дороги на Кизляр уже доносился рёв прогреваемых дизелей «Уралов» и КамАЗов группировки. Помимо сырости, в воздухе стоял запах выхлопных газов и авиационного керосина.

Кеша продолжал идти рядом, постоянно теребя застёжку демисезонной лётной куртки. Но помимо нервных застёгиваний и расстёгиваний молнии, Петров периодически ещё и чесался.

Я перешагнул через глубокую лужу с радужной масляной плёнкой и посмотрел на своего оператора.

— Ты чего, Иннокентий? Клопов подцепил или комбез после стирки колется?

Кеша дёрнул плечом, перехватил лётные ботинки в другую руку и хмуро посмотрел на меня.

— Нервное это, Саныч. У меня и в Кировабаде чесалось перед самым вылетом. Аллергия у меня на плохую погоду.

— А нос сухой? — улыбнулся я и тронул Кешу за «носопырку».

— Нормальный у меня нос. И вообще, командир, жрать охота. Завтрак опять проспал, а закрутки Ленкины закончились. Может организуем доставку? У меня там в гараже в погребе огурчики, помидоры, капуста, аджичка… Ой, хорош. У меня и так живот сводит.

— Голодный лётчик — внимательный лётчик.

Кеша усмехнулся. Напряжение немного спало.

Через минуту мы подошли к нашему Ми-24 и стянули грязные резиновые сапоги, оставив их рядом с ящиком ЗИП. Тут же надели сухие лётные ботинки.

Я посмотрел по сторонам, но бортового техника, который нам будет сдавать вертолёт не увидел. Зато десантный отсек был открыт.

— И где? — спросил я.

— Вон. Бежит, волосы назад. Если честно, я бы его выгнал. Он вечно где-то, — сказал Кеша.

Первым на доклад прибежал сержант Раиль Фахразиев — техник вертолёта, опередив бортового теханика. Парень он был молодой, активный, но постоянно где-то «шарахался». Ну хоть вертолёт у него всегда был готов.

Фахразиев подошёл ко мне, широко улыбнулся и доложил.

— Товарищ командир, у меня всё хорошо! — произнёс Раиль, приложив ладонь к правому виску.

— Похвально. А с вертолётом?

— Я же говорю, у меня всё хорошо. А вертолёт работает, — улыбался Фахразиев.

Говорил он с большим акцентом, так что я уже и не заставлял его докладывать нормально. Следом подошёл бортач и доложил как следует.

Мы с ним осмотрели борт ещё раз. Я остановился у правого борта напротив двери кабины лётчика.

— Сан Саныч, я готов с вами полететь. Вроде не Афганистан. Это там запрещали летать, — обратился ко мне бортовой техник.

Если есть хоть малейшая возможность не рисковать людьми, то я всегда ей воспользуюсь.

— Да, помню. Сам летал на Ми-24 там. Но лучше оставайся здесь, — пожал я руку бортачу, надел шлем и полез в кабину.

Я взялся за скобу, поставил ногу на подножку и подтянулся, привычно заскочив в заднюю кабину лётчика и сев в кресло. Следом щёлкнул тумблерами бортовых аккумуляторов и включил радиостанцию.

Эфир был забит короткими докладами, позывными и отрывистыми командами руководителя полётов, которые прекрасно прослушивались даже через треск помех.

— Таволга, 315-й, парой запуск произвели. Готовы к взлёту, — сказал в эфир один из экипажей в дальнем конце полосы.

— 315-й, взлёт парой. Отход правым, далее связь по направлению подскажете, — ответил им руководитель полётами.

Пара шмелей тяжело оторвалась от мокрых плит К-1Д. Вертолёты стали разгоняться, с характерным рокотом прорезая влажный воздух.

— Таволга, 315-й, парой взлёт произвёл. 200 метров набираем под нижнюю кромку, — доложил ведущий пары.

— Понял, 315-й.

Каждая война начиналась для меня одинаково. Утро, постановка задачи, посадка в вертолёт. И вот ты в кабине. Так было и на Ми-8, и на Ми-28, и даже на Ка-50.

— Ничего не меняется, — тихо произнёс я.

Достав наколенный планшет НПЛ, я плотно затянул ремешок-резинку на правом бедре. Карту с нанесённым ложным маршрутом, рабочими высотами и таблицей радиоданных я закрепил под плекс картографического индикатора.

— Командир, к работе готов. Упакован, Саныч. Привязан, включён. Жду отмашки — сказал Кеша.

— Принял.

Я перевёл взгляд левее. На соседней стоянке экипаж моего ведомого как раз занимал места. Командиром вертолёта был капитан Женя Вагонов, для которого как оказалось это был первый боевой вылет.

Он закинул ногу на подножку, коротко махнул мне рукой и скрылся в кабине. Я взглянул на авиационные часы АЧС-1 на приборной доске. Секундная стрелка ровно отсчитывала время. До взлёта оставалось ровно пятнадцать минут.

Вагонов подтвердил готовность к запуску, и я вызвал руководителя полётами.

— Таволга, 301-му, доброе утро. Готовы к запуску.

— Доброе, 301-й. Ждём команды с КП, — ответил мне РП.

Видимо, сейчас ещё идёт согласование. Возможно, колонна ещё не вышла в заданный район, где мы должны её начать сопровождать.

— 301-му, парой запуск. Взлёт по готовности, — дал команду руководитель полётами.

— Понял. Запускаемся.

Вспомогательная силовая установка загудела, а следом и двигатели начали раскручиваться вместе с винтами. Вертолёт задрожал, готовясь к взлёту.

Техник Фахразиев стоял перед бортом и контролировал наш запуск.

— 316-й, готов? — запросил я ведомого.

— 301-й, подтвердил, — ответил Вагонов.

Я ещё раз осмотрелся по сторонам и запросил руководителя полётами.

— Таволга, 301-й, взлёт парой.

— 301-й, взлёт разрешаю.

— Выполняю. 316-й, выполняем контрольное, — дал я команду Вагонову.

Но Женя уже оторвался от ребристой поверхности полосы.

Я плавно потянул рычаг «шаг-газ» вверх. Одновременно чуть дал правую педаль, компенсируя реактивный момент несущего винта, и взял ручку управления немного на себя и вправо.

— Не торопись, — спокойно сказал я в эфир.

— Да, понял, — ответил Женя, зависая на высоте 3–4 метров.

Я быстро бросил взгляд на приборы. Все параметры были в норме. Температура газов, обороты винта — всё как по учебнику.

— 316-й, контрольное норма.

— Понял. Внимание, «прибор» 200, паашли! — скомандовал я.

«Шмель» послушно опустил свой нос, проваливаясь вперёд, и мы начали разгон.

— Сто… сто пятьдесят… сто девяносто, — диктовал Кеша.

На отметке в двести километров в час я выровнял вертолёт, не давая машине выскочить выше двухсот пятидесяти метров по высоте. Погода была дрянь. Нижняя кромка серых облаков нависала прямо над головой, местами проседала до ста восьмидесяти метров.

Я бросил взгляд в правое зеркало заднего вида. Вагонов, как и ожидалось от молодого, перестраховался на отрыве и отстал.

— 316-й, подтягивайся, занимай правый пеленг. Дистанция пятьсот, интервал пятьдесят. Держись за мной, в облака не лезь. Так и пойдём к «ленточке».

— 301-й, понял, пристраиваюсь, — отозвался Женя.

В его голосе чувствовалось напряжение первого боевого вылета. Вскоре справа и чуть сзади вынырнул пятнистый силуэт его «двадцать четвёрки».

— Справа на месте.

— Понял. Влево пошли.

Через десять минут полёта мы вышли в точку исходного пункта маршрута. Внизу показалась трасса на Хасавюрт.

— Командир, наблюдаю «коробочки», — доложил Петров по СПУ.

Колонна была не такой большой, как та ударная группировка, что ушла севернее. Пять или шесть БМП-2, несколько БТРов охранения, которые охраняли в центре вереницу тентованных «Уралов» и пару командно-штабных машин. Вся эта «гусеница» медленно ползла в сторону чеченской границы. По тому самому ложному направлению, призванному оттянуть на себя внимание боевиков и их шпионов.

Я переключил тумблер радиостанции на частоту взаимодействия с наземными войсками.

— Уран, 301-му на связь, — запросил я авианаводчика.

— На связи, 301-й.

— Доброе утро. К вам для работы. Подошёл в ваш район. Прошу под ваше управление.

В эфире послышалось шипение, затем вновь пробился голос авианаводчика, сидевшего в одной из КШМ.

— 301-й, я Уран. Принимаю вас на «отлично». Визуально наблюдаю. Идёте прямо над нами.

— Понял вас, Уран. Работаю впереди по курсу. Далее буду на запад 3–4 километра отходить.

— Принял. С вами поспокойнее.

Я невольно улыбнулся, пролетев над одной из машин КШМ.

— 316-й, работаем «змейкой» над дорогой. Скорость 180 км/ч. Дистанцию 500–800 метров, — скомандовал я ведомому, краем глаза контролируя его положение через зеркало заднего вида.

— Понял 301-й.

Я плавно начал выполнять правый вираж, чтобы встать на курс патрулирования. Двигатели натужно завыли.

— 301-й, Рубину на связь, — вышел на связь командующий 4-й армией с борта Ил-22.

Кеша в передней кабине присвистнул.

— Ни хрена себе, Саныч. Это же сам командующий.

— 301-й, на приёме, — ответил я.

— 301-й, обстановку в вашем квадрате доложите, — произнёс командующий.

— Рубин, я 301-й. В моём квадрате без происшествий, — доложил я, чуть сбросив шаг винта, чтобы удержаться и не войти в облака.

— Принял вас, 301-й. Продолжайте работу, — коротко отозвался командующий, и эфир на этой частоте затих.

Внизу «ленточка» продолжала приближаться к Хасавюрту.

— Уран, ответь 309-му, — запросил авианаводчика ещё один экипаж из моей авиагруппы.

— Ответил.

— Подходим к вам для работы парой. 301-й, вы на 200 метров? — запросил меня ведущий пары.

Я как раз развернулся на обратный курс и заметил, как к колонне приближались две тёмные точки.

— Подтвердил, 309-й. Выше 150 метров не лезь. Облачность дальше рваная будет.

— Понял, 301-й. Не ближе двух километров западнее будем работать от «ленточки».

Пока я крутил «восьмёрки» над мирно ползущей по грязи колонной, наушники шлемофона разрывало от плотного, истеричного радиообмена. Сквозь треск помех пробивались рваные, тяжело дышащие голоса.

— Под обстрел говорит попали. Накрыли их.

— Дайте им кого-нибудь. Наведите «грачей»!

— Дайте координаты их. Там погоды нет для «грачей».

— Да их прижали на окраине. Головы не поднять.

Я довернул вертолёт, бросив взгляд на юго-запад, в сторону Чечни. Но визуально ничего не было: ни чёрных столбов дыма от горящей брони, ни трассеров. Только сплошная, давящая свинцовая облачность.

— Вижу разрывы! Попали под плотный огонь, координаты… — кто-то сообщил в эфир.

Прошло ещё минуты две нервного ожидания. Я уже понимал, к чему всё идёт.

— 301-й, Рубину.

— На приёме, — ответил я.

— Работу по маршруту прекратить. Немедленно разворот на Гудермес. Ваша задача — выйти в район и отработать. Связь с «Песком». Как поняли меня?

— Рубин, 301-й понял вас. Выполняю.

Кеша быстро выдал мне курс отхода на Гудермес, и мы начали разворот.

— 316-й, разворот вправо на курс двести пятьдесят, — дал я команду Вагонову и тот начал разворачиваться за мной.

— Твою мать… Сопинские? — вырвалось у Кеши по внутренней связи.

— Ага. Давай ускоримся, — ответил я, отклоняя ручку управления от себя. — 316-й, «прибор» 280.

Наша группа спецназа, шедшая впереди колонны попала в засаду.

Вертолёт быстрее заскользил над землёй. Тут же пришлось пройти в паре сотнях метров от сопки и рядом с кронами деревьев.

Теперь надо было маневрировать активнее. А ещё не тормозить.

— 301-й, пристроился справа… отстал немного, — сказал в эфир Женя, но тормозить нельзя.

— Так ускорься. Нас уже ждут.