Аргунское ущелье постепенно начинало затягивать дымом. Видимость становилась всё хуже. Разглядеть, другие вертолёты на фоне гор становилось всё труднее. Но этот борт был виден, кажется, и боевикам.

— Командир, борт на площадку заходит! — резко доложил Кеша по внутренней связи Кеша.

Я к этому времени уже смотрел в правый блистер, наблюдая за посадкой одной из «восьмёрок».

То что происходило сейчас с заходящим на площадку Ми-8 можно было назвать только кошмаром. Вертолёт с десантниками на борту проваливался по высоте. Его качало в стороны, словно это не многотонный летательный аппарат, а падающий на ветру фантик от конфеты.

— Кеша, возьми управление, — сказал я и тут же почувствовал, что на ручке управления возникло усилие.

— Взял, — быстро ответил Петров.

В это время знакомый голос в эфире давал подсказки заходящему на посадку. И они были совершенно неверные.

— Подбери шаг и ручку от себя. Проход делай, не сядешь! — продолжал говорить в эфир «умник».

К сожалению, эту неверную команду давал не кто иной, как сам командир группы десантирования Дима Батыров. И если сейчас экипаж её выполнит, то разложится в этих горах, ударившись о скалы.

Над площадкой продолжали кружить несколько Ми-24, выполняя проходы в нескольких сотнях метров над площадками. Но никто из них не удосужился что-то сказать аварийному борту.

— Подбирай и проход! — повторял Батыров.

Но в это самое время вертолёт Ми-8 продолжал валиться, прямо на скалы.

У меня возникло ощущение, что вокруг всё остановилось. Будто в замедленной съёмке я видел, как Ми-8 касается правой стойкой скального выступа и продолжает двигаться к горе.

Обороты несущего винта у вертолёта однозначно начали падать. Мне уже было понятно, что в наушниках у командира экипажа сейчас орёт «печально известная девушка» РИта, возвещая об отказе генераторов. Значит, и автопилот выключится сейчас, а это, в свою очередь, приведёт к тому, что вертолёт командиру экипажа будет сложнее ровно удерживать.

В эфире вновь раздался голос Димона Батырова. Но лучше бы он молчал.

— 341-й, тяни! Давай проход над площадкой! Уходи на второй круг! Тяни ручку!

— Идиот! — услышал я голос Кеши в наушниках.

Счёт шёл на секунды. Батыров давал команду, которая вот-вот убьёт экипаж в следующие мгновения. Если сейчас командир падающего вертолёта послушает его, возьмёт ручку управления на себя и попытается «перетянуть» вертолёт через посадочную площадку, то он окончательно потеряет скорость. Задерёт нос и рухнет прямо в отвесную скалу, возвышающуюся сразу за площадкой. Мощности двигателей и оборотов несущего винта для «прохода» у экипажа уже не было.

— Тяни, говорю! — снова закричал Батыров, практически срывая голос.

Я с силой вдавил кнопку радиостанции на ручке управления. Надо докричаться, пока не стало поздно. Выход у экипажа был только один.

— 341-й, педаль и ручку влево, и от себя! Влево давай и пикируй! Шаг сбрось!

— Кто это говорит⁈ — сказал после меня Батыров.

— Педаль влево и вались в ущелье! — громче произнёс я.

Морально направить падающий вертолёт вниз в пропасть не так просто. Но другого варианта у экипажа нет.

— 341-й, твою мать! Педаль влево и вались вниз! — вновь сказал я в эфир, не сводя глаз с проседающего вертолёта.

Ми-8 ещё раз качнулся из стороны в сторону и начал скользить влево. Нос вертолёта опустился, создавая тангаж на пикирование. Секунда, две, три… и «восьмёрка» начала выравниваться.

— Вывел, — услышал я в эфире запыхавшийся голос.

В эфире возникла пауза, а потом вновь начал работать Батыров.

— 341-й, на повторный заход. Высаживай ниже по склону. Ищи площадку.

— Понял, 004-й, — ответил экипаж Ми-8.

Я забрал у Петрова управления, и мы продолжили барражировать в районе высадки. Вертолёты заходили на посадку, быстро высаживая группу за группой.

Воздушным потоком каждый следующий экипаж поднимал вверх всё больше снега и пыли. Батыров давал команды, кому и куда потом отворачивать, уходя на обратный маршрут.

Десант быстро занимал позиции. Было очень хорошо заметно, как они максимально быстро разошлись по склонам. В бой пока никто не вступал.

— Командир, остаток предельный, — проинформировал меня Кеша, когда мы выполнили очередной вираж.

— Сейчас запросимся.

Я выждал, когда Димон прекратит передачу в эфир, а на площадку никто заходить не будет.

— 004-й, 301-му, — запросил я.

— Отвечаю, — ответил мне Димон.

Голос у него было не то суровый, не то уставший. Как будто вся эта операция его тяготила.

— Остаток малый. Готов на обратный.

— Выполняйте, 301-й, — произнёс Батыров, но без особого энтузиазма.

Ведомый подтвердил приём команды, и мы начали разворачиваться в сторону Кизляра. Впереди нас уже тянулась колонна пар Ми-8 под прикрытием «шмелей» Ми-24. Несколько бортов ещё кружило в районе высадки, а по ущелью на подходе была следующая группа.

— 004-й, я 101-й, идём группой в район высадки. Вы работу закончили? — запросил ведущий второй группы.

Но Батыров ответил не сразу. Он продолжил давать команды остальным заходящим на посадку, ожидая, когда 341-й зайдёт повторно. Судя по тому, что в радиообмене больше не было криков и шума, выполнить посадку у экипажа получилось.

Обратный маршрут проходил спокойно. Никаких атак с земли уже не было, а в эфире были только редкие команды с требованиями доложить обстановку.

— Сколько высадили?

— Время начала и окончания?

— Какой характер воздействия был?

Вот такие вопросы возникали у командования к Батырову. Димон же в свою очередь не молчал и отвечал развёрнуто. Как будто нам больше и поговорить не о чем в эфире.

— Командир, можно спросить? — задал мне вопрос Кеша, когда мы пролетели Аксай и приблизились к административной границе Чечни и Дагестана.

— Когда я тебе запрещал.

— Ну тут дело такое. Ты ведь понимаешь, что сейчас будет разговор с Батыровым?

— Ничего в этом страшного нет. Мы и до сегодняшнего дня с ним общались. Сам же знаешь, какие у меня с ним взаимоотношения.

Кеша взял паузу и не сразу продолжил.

— Командир, ну ты ведь понимаешь, что он сейчас своим руководством чуть было…

— Вот на этом моменте и закончим, дружище. Всё обошлось. А степень вины и правильность действий пускай выясняет комиссия.

— Тоже верно, — ответил Кеша.

Но Иннокентий Джонридович не был бы самим собой, если бы не задал любимый вопрос. Тот самый, который его интересует чаще всего.

— Сан Саныч, а мы сразу на повторный вылет сейчас пойдём?

— Только не говори, что ты кушать хочешь, — предположил я.

— Не-а, кушать я хотел утром. Сейчас уже хочу жрать, командир.

Мой штатный штурман, как всегда, голоден не только «до полётов», но и реально готов съесть хоть слона.

В Кизляре на аэродроме уже готовился к погрузке большой объём имущества и грузов. Их необходимо было доставить в горы, чтобы десант мог вести боевые действия и ни в чём не нуждаться.

— Таволга, 301-й, посадка, выключение, — доложил я руководителю полётами, когда вертолёт коснулся поверхности площадки.

— 301-й, выключайтесь. До вылета.

Я опустил рычаг шаг-газ и выкрутил коррекцию. После выключения двигателей, несущий винт постепенно остановился. Рядом с нашим вертолётом уже появился мой заместитель по инженерно-авиационной службе Николай Ефремович.

Он стоял недалеко от ящика с запасным имуществом и принадлежностями, держа руки за спиной. Наверняка Ефремович уже видит объём работы по восстановлению вертолёта.

Только я открыл дверь, как в кабину «ворвался» морозный воздух. Вместе с ним я почувствовал, насколько сильны пары керосина и выхлопных газов. Вертолёты ещё продолжали заходить на посадку, когда мы с Кешей спрыгнули на ребристую поверхность мест стоянки из плит К-1Д.

— Командир, ну вы ещё хорошо отделались, — подошёл ко мне заместитель по ИАС, показывая на двигатели.

Там красовались отверстия на обшивке капотов, а по самому фюзеляжу были видны потёки жидкостей.

— Я старался, Ефремыч. Готовьтесь к повтору.

— Тут… в общем, командующий позвонил. Приказал Ми-28 не использовать. Мол бережём для дальнейших операций.

Если всё так, то Бакланов ждёт со стороны высшего руководства отмашки. Возможно, Грозный будут брать советские войска штурмом и нужно будет оказывать поддержку. Но этого бы не хотелось. Ввязываться в городские бои — не самая лучшая затея.

— Хорошо. Тогда эти вертолёты не трогай, — махнул я на «двадцать восьмой» за спиной.

— Понял. В журнале распишитесь? — протянул Ефремович журнал.

Я кивнул и взял журнал. Пока расписывался, ко мне подошёл мой ведомый Иванчук. Мы быстро обсудили вылет, но главную мысль он приберёг на окончание разговора.

— Сан Саныч, а что там у 341-го? Десант он высадил, но вот первый заход и какие команды давал старший группы десантирования…

— Всё слышал и видел. Но главное, что десант высажен, — похлопал я по плечу Иванчука, и мы пошли с ним в направлении КДП.

В это время грузовые кабины Ми-8 начали заполняться грузом — коробки, мешки, печки-буржуйки, какой-то строительный материал и даже огромные «шайбы» резервуаров с водой. Конечно, были и боеприпасы с крупнокалиберными пулемётами и АГС-17. Видно, что высаженный десант готовился к длительному пребыванию в горах.

Но далеко отойти не получилось. Когда мы прошли место стоянки вертолётов Ми-28, меня подозвал к себе Батыров. Кешу я отправил на КДП, а сам направился к генералу.

Дмитрий Сергеевич в это время что-то высказывал моему заместителю по ИАС. Ефремович молча кивал, запоминая все недочёты, выявленные начальником армейской авиации ВВС СССР.

Чем ближе я подходил к месту разговора, тем больше понимал: товарищ генерал нашёл идеальную цель для «выпуска пара».

— Бардак, Николай Ефремович! Колодки где попало лежат, ящики криво стоят. Не вижу хозяина на этом, с вашего позволения сказать, аэродроме. Или думаете если война, то всё можно списать⁈ — продолжал возмущаться Батыров.

Лётная куртка у генерала была расстёгнута на груди, несмотря на морозный ветер. Шлем он не снимал, а руки тщательно вытирал платком, будто он их только что помыл.

Ефремович стоял с опущенной головой, не говоря ни слова.

— Товарищ генерал, всё исправим…

— Да это даже не обсуждается. Я сейчас вообще весь ваш аэродром разгоню к чёртовой матери. Весь доблестный ИАС! В пехоту у меня пойдёте. Там всегда не хватает…

— Кхм, — прокашлялся я, подойдя ближе к месту разговора.

Батыров повернулся ко мне, собираясь что-то сказать грубое. Он тяжело дышал, и в его глазах читалось волнение от осознания своей грубой ошибки. И данный факт заметили многие, если не все экипажи в воздухе.

Но вместо того, чтобы и на меня выплеснуть негатив, Димон «сбавил обороты» и выдохнул. Он вновь повернулся к Ефремовичу и снял шлем, оставив на голове белый подшлемник.

— Вы, товарищ капитан, своим пофигизмом подставляете командира. Заслуженного человека! Я не зря сюда приехал, чтобы проверить состояние дел…

Дмитрий Сергеевич ещё несколько минут рассказывал о том, насколько «важно» в нашей ситуации соблюдать форму одежды. Ему в это время принесли генеральскую фуражку.

По фразам и манере поведения Батырова складывалось впечатление, что он буквально на своих плечах вытащил экипаж 341-го из ущелья.

Надо было это заканчивать.

— Дмитрий Сергеевич, разрешите обратиться. Борты нужно готовить к повтору. Можем не успеть по времени взлететь, а это срыв задачи.

Димон раздражённо отмахнулся рукой, показывая крайнюю степень своего недовольства.

— Идите, товарищ капитан. И чтобы через час машины были готовы!

— Есть, товарищ генерал! — ответил Ефремович.

Он выдохнул и заспешил к одному из вертолётов.

Мы остались вдвоём с Батыровым. Я сделал ещё один шаг навстречу, до предела сокращая дистанцию. Ещё раз оглянулся по сторонам, чтобы рядом никого не было. Надо было говорить тихо, чтобы никто нас не слышал.

— Что ты мне хочешь сказать⁈ — возмутился Дмитрий Сергеевич, тряся передо мной рукой.

— Ты своё «что» уменьши на несколько тонов. Иначе я точно буду с тобой разговаривать как подчинённый с генералом, — спокойно ответил я.

— Саша, хорош уже. Ты мне пришёл нотации читать?

— Я тебе пришёл сказать, чтобы ты успокоился. Будешь везде показывать свой негатив, и люди точно донесут куда надо. Если ошибаешься, то умей это признавать, хотя бы сам себе.

На лице Димона застыли капли пота, превратившись в небольшие снежинки. Мороз явно крепчал.

— А ты порядок наведи на аэродроме. Если не можешь людей удержать, так умей признавать это, — парировал Батыров мои слова.

Дальше разговор терял смысл. Тем более что вертолёт Дмитрия Сергеевича уже загрузили. Как и большинство из тех, что сейчас пойдут на задачу.

Ми-24 прикрытия тоже дозаправили, а боекомплект пополнили.

— Так что молчишь, Саша⁈ Сказать нечего, — добавил Батыров, поставив руки в боки.

Ответить у меня было что. Кратко и ёмко.

— Дмитрий Сергеевич, сделайте милость — идите на хер, — произнёс я.

— Куда «идите»⁈ — возмутился генерал.

— На хер. В смысле, на борт, — указал я на вертолёт и ушёл в сторону КДП.

Вслед мне Батыров ничего не говорил. А через двадцать минут вся его группа поднялась в воздух и направилась в сторону гор.

Я в это время уже стоял рядом с руководителем полётами Вячеславом Николаевичем и пил его травяной чай. Эфир был забит постоянными докладами от экипажей, но один из вертолётов летел сейчас явно не с группой.

— Таволга, 812-му, иду к вам с посадкой. Дайте условия, — запросил экипаж.

— 812-й, доброго дня. Откуда к нам?

— Ми-8 с «Расписки». С пассажиром к вам лечу, — ответил командир экипажа.

Вячеслав Николаевич посмотрел на меня, а потом в план перелётов. Такого борта к нам не было. Тут же зазвонил телефон, и РП поднял трубку.

— Да здесь. Оперативный с Моздока, — повернутся ко мне Николаевич, и я взял трубку.

— Клюковкин слушает.

— Сан Саныч, добрый день. К вам генерал Бакланов летит на борту Ми-8. Он по срочному делу.

— Хорошо. Позывной 812-й?

— Подтверждаю.

Что здесь делать Никанру Прокофьевичу в самый разгар высадки, мне было непонятно. Но встречать нужно.

Через несколько минут вертолёт начал заходить на площадку, а я уже шёл к месту его будущей стоянки. Только Ми-8 коснулся поверхности нашей полосы из плит К-1Д, как сдвижная дверь открылась. Из грузовой кабины молодцевато вышел Бакланов в простой чёрной шапке на голове и шевретовой куртке.

Шёл он ко мне один и без сопровождения. А вертолёт в это время зарулил для выключения.

— Никанор Прокофьевич, здравия желаю!

— Здоровее видали, Саша. Ну а теперь говори, что там в ущелье-то было.