Вертолёт быстро заскользил вдоль склонов холмов. От места падения самолёта до окружённой группы эвакуации совсем немного.

В кабине чувствовался едкий, тошнотворный запах авиационного керосина.

— Там… у… вас… керосин течёт, — услышал я за спиной громкий крик.

На секунду повернув голову, я увидел в проходе того самого эвакуированного лётчика Су-25. Меховой воротник его куртки был грязный, а его лицо исцарапано. Под носом была кровь, и он с трудом держался за дверь нашей кабины.

Максим ещё минуту назад мне доложил, что топливо уходит. Но, похоже, что оно уходит гораздо быстрее, чем мы предполагали.

— Командир, топливо. Там оба бака…

— Я понял, Макс. Что предлагаешь?

Судя по нарастающей, зудящей дрожи на ручке управления и педалях, несколько пуль точно прошили лопасти несущего винта. Так что у нас не только в баках и фюзеляже дырки.

— Да тут вариантов немного. Работаем, командир, — ответил бортовой техник.

Я в своём экипаже и не сомневался.

Двигатели работали на пределе. И это мы ещё пустые. А там, на дне ущелья — двадцать десантников из группы эвакуации, плюс три человека экипажа сбитой «восьмёрки».

— Вон там! — указал Кеша мне рукой на место боя наших парней.

Я довернул вертолёт в сторону большого ущелья. Только успел разглядеть дымный столб, как слева увидел «пунктир» от крупнокалиберного пулемёта.

— Вправо пошли, — быстро произнёс я, отворачивая вертолёт.

— 301-й, уходи! По тебе работают с двух сторон! — громко сказал в эфир ведущий Ми-28.

Я инстинктивно опустил рычаг «шаг-газ» вниз. Сманеврировать на Ми-8 сложно. Особенно если ты уже проваливаешься между отвесными каменными стенами.

Вертолёт начал разворачиваться, а воздушное пространство наполняться ярким свечением трассеров. Очереди из пулемётов и ЗУ-23 тянулись от склонов, скрещиваясь прямо по нашему курсу.

Мы шли так низко, что я краем глаза видел каждую трещину на скалах справа. Вертолёт мотало в узком каньоне от отражённых потоков воздуха.

— Ниже, — проговорил я, отклоняя ручку управления от себя.

Удар! Следом ещё один! Звук был такой, словно кто-то с размаху влупил по нам кувалдой. Ощущение, как по пустой железной бочке ударили. Вибрация на ручке управления стала сильнее.

В этот момент я выровнял вертолёт, осматриваясь по сторонам. Как раз сейчас на цель заходил один из Ми-28.

— 301-й, сейчас по склонам отработаем, — раздался спокойный голос ведущего Ми-28.

— Понял.

Мы выполнили вираж на входе в ущелье, и я смог увидеть, как работают Ми-28.

Слева показался силуэт одного из них. Ми-28 буквально вынырнул из-за хребта и нанёс удар.

Несколько реактивных снарядов НАР веером сорвались из блоков и устремились вниз. Тут же на склонах произошли взрывы, а над ущельем дым стал ещё гуще. Видимость после таких ударов может совсем поплыть. А ведь уже солнце заходит.

— На повторный заход, — произнёс я в эфир, и направил вертолёт обратно в ущелье.

Пыль от разрывов ещё не осела, а мы уже подлетали к месту боя. Прошли несколько сотен метров, снижаясь постепенно к земной поверхности.

Слева у подножья горы, лежала на боку изломанная и обгоревшая «восьмёрка». Хвостовая балка переломилась, а лопасти лежали в разных местах.

— Командир, а куда садиться⁈ — воскликнул Кеша.

Пространство было небольшим, а площадка на дне ущелья совсем маленькая. Группа прикрытия укрывалась за каменными валунами, отстреливаясь от боевиков короткими очередями.

— Командир, тут сложно сесть. Склон и камни, — громко сказал Кеша.

— Первый раз, что ли, — ответил я, выравнивая вертолёт при подходе к земной поверхности.

В это время боевики уже стягивались к нашему возможному месту приземления. Это было похоже на перемещение муравьёв к центру муравейника.

С правой стороны они подобрались уже метров на триста. Безопасной посадки здесь не было в принципе. Единственная ровная площадка находилась под перекрёстным огнём. Искать другую у нас уже не будет возможности.

— Макс, дверь. Садимся здесь, — скомандовал я, и наш бортовой техник вскочил со своего места, чтобы выбежать в грузовую кабину.

Я начал гасить скорость. Потоками воздуха от несущего винта поднялась снежная завеса. Скорость начала падать, высота уменьшалась всё быстрее.

— 30 метров… 20, — отсчитывал Кеша, отстреливая при этом тепловые ловушки.

В нижнем блистере показался наш крохотный пятачок между большими валунами. Вертолёт с каждой секундой дрожал всё сильнее.

— Каса-а-а-ние! — услышал я в наушниках голос Кеши.

Удар о землю был жёстким. Вертолёт слегка накренился, но устоял. Прямо по курсу, сквозь поднявшуюся завесу снега и пыли, я видел бегущих к нам бойцов и экипаж.

Скоро за спиной послышался тяжёлый топот ботинок, лязг оружия и короткие, хриплые команды Макса. Группа прикрытия и спасённый экипаж запрыгивали на борт. Парни буквально вваливались внутрь, плотно утрамбовываясь на полу.

И тут вспышка слева от меня. Время как-то потекло медленно. Я увидел, как левый сдвижной блистер кабины разлетается вдребезги.

Это произошло словно в замедленной съёмке: сотни острых осколков, сверкая в лучах заходящего солнца, летели во все стороны. В лицо тут же ударил плотный поток ледяного воздуха вперемешку с запахом гари.

— Пригнись! — крикнул я Иннокентию.

Следом по фюзеляжу забарабанило, будто кто-то прошивал обшивку гигантской швейной машинкой. Каждое попадание отдавалось мелкой зудящей дрожью на педалях и ручке управления.

— Командир, всё! — заорал Кеша, перекрикивая рёв двигателей и свист ветра.

Я потянул «шаг-газ» вверх. Вертолёт тяжело, но пошёл вверх.

— Очень… тяжело, — сказал я про себя, продолжая тянуть рычаг шаг-газ и отклоняя при этом правую педаль.

Движки буквально взвыли. Надо выходить на максимально возможную высоту, чтобы после разгона выйти из ущелья.

Я ослабил ход правой педали, разворачиваясь влево. Теперь надо «дать» немного левой педали. Так мы разгрузим рулевой винт и дадим большей тяги несущему.

— Обороты 93… 92… 90! — докладывал Максим, смотря на указатель оборотов несущего винта.

Вертолёт трясся, но продолжал подниматься. Уже мы заняли 15 метров, подняв вокруг себя пылевую завесу. Барабанящий звук пуль по фюзеляжу продолжался. Боевики нас никуда отпускать не хотели.

— Командир, валимся, — громко сказал Кеша.

Мы ползли вверх. Справа и слева от кабины то и дело появлялись огненные росчерки крупнокалиберных пулемётов. Маневрировать было негде — отвесные скалы зажимали нас со всех сторон.

— 301-й, взлетел с площадки. Отходим… влево, — бросил я в эфир, выводя вертолёт из ущелья.

Но в наушниках стояла мёртвая тишина. Ни щелчков, ни привычного голоса ведущего Ми-28. Даже по внутренней связи никто и ничего не говорил.

Мы перевалили через гребень, уходя из-под прямого обстрела.

— Кеша, как меня принимаешь? — спросил я у Петрова, но тот мне не ответил.

Я повернул голову направо. На переносице у него зиял свежий порез от осколка блистера, а нижняя губа начала опухать. Кеша только развёл руками и показал, что он тоже никого не слышит. Мы набирали высоту. В разбитый блистер нещадно задувал холодный встречный ветер. А в наушниках по-прежнему было абсолютно глухо.

В дверном проёме показался Макс. Он тяжело дышал, утирая мокрое от пота и копоти лицо грязным рукавом комбеза.

— Всё в порядке? — крикнул я, чтобы Макс смог меня услышать.

— Саныч, все на месте. Живые и радостные. Только у нас в баках дырки, в фюзеляже дырки, в блистере… как бы, тоже дырки.

— Не поверишь, но мы ощутили уже, — улыбнулся Кеша.

Я перевёл взгляд в левый блистер. Там, на фоне темнеющего неба, к нам плавно пристроилась пара Ми-28. Они шли совсем рядом, прикрывая нас.

Вертолёт ведущего подлетел ближе и «моргнул» бортовыми огнями.

Я снова нажал тангенту радиостанции:

— 015-й, 301-му. Как меня принимаешь?

Тишина. Похоже, одна из тех очередей, что прошлась по фюзеляжу или кабине, лишила нас ещё и связи.

Полёт до Моздока оказался не простым.

С дырками в остеклении, кабина превратилась в аэродинамическую трубу. Встречный поток ледяного воздуха на скорости в 180 километров в час с рёвом врывался внутрь, выдувая остатки тепла и безжалостно лупя по лицу.

Буквально через десять минут левая щека онемела. Кеша с Максом укутались в куртки, подняв воротники.

Вдобавок ко всему начала портиться погода. Небо впереди затянуло тяжёлой, свинцовой облачностью. Вскоре пошёл и мелкий снег. Для вертолёта не самое хорошее погодное явление.

Противообледенительная система на Ми-8 совсем не такая, как на самолёте. Так что нам пришлось прижиматься к земле, чтобы не войти в облака. Иначе можно «обледенеть».

Я скосил глаза вправо. Кеша сидел сжавшись, натянув воротник куртки уже чуть ли не до самых глаз. Заметив мой взгляд, он показал мне поднятый вверх большой палец.

— Идите в грузовую кабину. Чтоб не мёрзли, — громко сказал я, перекрикивая шум.

— Да нормально, командир. Мне не жарко, — ответил Кеша.

С чувством юмора у моего штурмана всегда был порядок.

Через несколько минут начали виднеться огни Моздокского аэродрома. Я почувствовал, как щека уже совсем обмёрзла. Заходить по схеме не было ни времени, ни керосина.

Не выходя на посадочный курс, мы сразу отвернули на стоянку. Сесть лучше как можно ближе к выезду с лётного поля, чтобы пожарная машина подъехала быстрее.

Впереди показалась широкая полоса рулёжной дорожки.

— Садимся, — произнёс я замёрзшими губами.

Я потянул ручку на себя, гася скорость, и начал плавно опускать «шаг-газ». Вертолёт просел, тяжело качнулся и приземлился на три стойки. По ощущениям, удар был слишком жёстким. Очень похоже, что у нас ещё и пневматики прострелили.

Тут же мы начали выключаться. Винты ещё не остановились, а к нам уже подъехала санитарная машина, пожарный расчёт и… УАЗик Батырова.

В кабине резко наступила тишина, в которой отчётливо был слышен лишь шум ветра и хриплое дыхание Макса рядом. У Кеши к этому времени сильно распухла губа.

Я отклонился назад и слегка прикрыл глаза. В голове ещё всплывали образы и воспоминания о прошедшем вылете. Всё, с самой первой минуты.

Как ставил задачу командующий авиацией группировки. Потом моё удивление оттого, что первый Ми-8 никто не прикрывал. А ещё вспомнил, как я чуть не сбил того самого «мопса» в дверях штаба.

Возможно, это кто-то из больших генералов, но это уже неважно. Главное, что потом всех удалось спасти во время вылета.

— Командир, может лучше выйдем? Весь вертолёт течёт? — спросил у меня Максим.

Я открыл глаза и повернулся к нему.

И всё же не покидало меня странное ощущение. С чего бы это Ми-8 вот так просто не дали прикрытие. Да сам командир экипажа мог бы забить тревогу. Тем более что он летел не просто мимо места падения, а его специально подняли на эвакуацию с Моздока.

Я отстегнул привязные ремни, стянул шлем и тяжело повернулся в кресле, глядя в разбитый левый блистер.

Первыми на скользкий бетон начали выпрыгивать спецы из группы прикрытия. Собранные, хмурые, они тут же расходились в стороны. Каждый из них махал мне, благодаря за вылет.

Следом за ними, поддерживаемый под руки двумя бойцами, показался сбитый лётчик Су-25. Выходил он тяжело. Было видно, что каждый шаг даётся ему с дикой болью. Катапультирование — это не просто на парашюте спуститься. Жесточайший компрессионный удар по позвоночнику с перегрузкой порядка 20 единиц.

Когда-то и я такой испытал. Было не очень приятно.

Летчик был в грязно-зелёном комбезе. Демисезонная куртка местами была порвана в клочья, а поверх неё был жилет с носимым аварийным запасом. Лицо его выглядело, как сплошной синяк, перемазанный сажей и кровью.

Его повели было к дежурной «таблетке» медиков, но поравнявшись с моей разбитой кабиной, лётчик вдруг остановился. Он жестом отодвинул помогавших ему спецов. Превозмогая боль, он расправил плечи, вытягиваясь в струнку. Поднял правую руку и приложил ладонь к непокрытой голове, отдавая воинское приветствие.

Я молча кивнул ему через проём выбитого блистера и приветливо махнул рукой. Мы поняли друг друга без слов.

Следом из грузовой кабины буквально вывалился спасённый экипаж Ми-8. Их колотило. Адреналин начал отпускать, и теперь парней накрывал жесточайший отходняк. Кто-то нервно хлопал себя по карманам в поисках сигарет, кто-то просто стоял, запрокинув голову и подставив лицо снежинкам.

— Командир?

— Да, Макс, идём, — ответил я, вставая с кресла.

Спустившись на бетон, я быстро осмотрел вертолёт. Он был весь в пробоинах, а керосин постепенно вытекал из баков, распространяя сильный запах авиационного топлива.

— Саныч, а как-то странно, да? — спросил у меня Кеша, подошедший слева от меня и вступивший в лужу керосина.

— Смотря про что ты говоришь.

— Я про экипаж ПСО. Парней отправили на эвакуацию в район Зебир-Юрта одних и голыми. Без прикрытия. Как кусок мяса на съедение боевикам. Ещё и спецназ туда посадили к ним.

— И я про тоже. Пойду спрошу, Кеш. У первоисточника, так сказать.

Поёжившись от сырого ветра, я направился к командиру сбитой «восьмёрки». Он стоял у санитарной машины, пытаясь подкурить сигарету, которую еле удерживал трясущимися пальцами.

Увидев меня, он шагнул навстречу.

— Сан Саныч… — голос у парня сорвался.

Он переложил сигарету в левую руку и до хруста в пальцах пожал мою правую.

— Да брось. Своих не бросаем, — ответил я.

Командир вертолёта смог подкурить сигарету зажигалкой и выпрямился.

— Спасибо, командир. Если бы не вы… Нас бы там на куски порезали.

— Живы, и слава Богу, — ответил я.

— Ты, наверное, что-то спросить хотел?

— Конечно. Как так вышло? Кто вас туда одних погнал?

Командир спасённого борта отвёл взгляд. Затянулся так, что огонёк сигареты чуть не обжёг фильтр. Он быстро выдохнул густой дым и покачал головой.

— Не было времени на сбор группы прикрытия, Саныч. Борт сел, лётчик на земле. Пришёл прямой приказ с самого верха. Дали команду взлетать. Группу спецназа подобрали уже по пути на площадке…

Я прищурился, чувствуя, как внутри у меня рождается некий дисбаланс. По глазам парня видно, что он не рассказывает всей правды.

— Это приказ на утилизацию экипажа, а не на спасение. Причину спешки назвали?

Парень покачал головой, озираясь по сторонам.

— Никак нет. Упал в очень… неудачном квадрате. Надо забирать быстрее, пока духи не подтянулись. Такой был приказ.

Пазл в голове начал складываться. И картинка получалась дрянная. Я хорошо знал географию и район полётов. А ещё, что именно в районе Зебир-Юрта проходит тот самый нефтепровод Баку-Новороссийск…

В это время я повернул голову вправо и увидел Батырова метрах в 50 от нас. Он шёл к нам быстрым шагом.

— Кто отдал приказ? — спросил я.

— Саныч, давай без имён. Ты ведь сам понимаешь, что начальству поставили задачу трубу не повредить…

Спасённый командир замолчал, только опустил глаза и снова затянулся.

— Кто отдал приказ? — повторил я.

Тут командир вертолёта повернулся в сторону Димона и аккуратно кивнул на него.

— Генерал Батыров, старший оперативной группы армейской авиации.