Улыбки в кабине быстро сошли на нет. Одно дело разрядить обстановку удачной шуткой, и совсем другое выполнять боевую задачу, когда на месте бортового техника сидит командующий группировкой.

Нилов поправил гарнитуру, надел свои большие очки и достал сложенную карту. Однако, через пару минут ему стало некомфортно сидеть.

— Жарковато тут, Саныч, — сказал Григорий Иванович, снимая куртку и передавая её в грузовую кабину.

Отойдя от аэродрома на десять километров, мы, как это и положено в зоне боевых действий «упали на предел». Заняв предельно малую высоту, наша группа «заскользила» вдоль серо-бурой земли.

— Опасную высоту установил, — произнёс я, поставив задатчик на радиовысотомере чуть ниже 10 метров.

Я плавно двинул ручку управления от себя, чтобы ускориться. Иначе за прикрытием не удержаться.

Земля в блистере слилась в единую размытую ленту, несущуюся навстречу. Ручка управления мелко и упруго подрагивала в пальцах, откликаясь на микроскопические изменения положения.

Ми-28 держались у самой земли, едва не цепляясь колёсами верхушек деревьев. Я же держался чуть выше, чтобы Нилов мог по сторонам смотреть. Выше подниматься не стоило.

— 015-й, 301-му, выйди вперёд. А 016-й, чуть назад, — произнёс я в эфир.

— 015-й, принял.

— 016-й, выполняю.

Я быстро посмотрел влево. Ведущий пары Ми-28 ускорился и начал занимать позицию слева-спереди. Его длинный ствол тридцатимиллиметровой пушки 2А42 смотрел по курсу нашего движения. Второй борт оттянулся назад. Кеша повернул голову вправо, проверяя положение ведомого, и показал мне, что тот занял свою позицию.

Командующий продолжал сверяться с картой и смотреть по сторонам.

Пейзаж соответствовал кавказскому декабрю. Мы шли от Кизляра на запад. Вокруг мелькали унылые, вымерзшие степи, которые сменялись бесконечной паутиной бетонных оросительных каналов и пожухлыми квадратами садов. Изредка в стороне проносились голые лесополосы, лишённые листвы.

— Справа обходим, — дал я команду на отворот от очередного населённого пункта.

— Всё правильно, Сан Саныч. Бог его знает, кто там засел. Сейчас любой хутор или кошара — это потенциальная засада, — согласился с моим решением Нилов, не отрывая глаза от карты.

Любое строение в населённом пункте было идеальным укрытием для расчёта ДШК или стрелка с ПЗРК на плече. Подготовленному боевику хватит и нескольких секунд, чтобы поймать нас в прицел, если мы неосторожно выскочим прямо на них.

Кеша, моментально забыв про психологов и свои гастрономические запасы, уткнулся в полётную карту. Он непрерывно сверялся с ДИСС-ом, считывая угол сноса и путевую скорость, и короткими фразами выдавал мне поправки курса.

Слева, километрах в десяти, была видна серая водная гладь Терека. Туда, за реку, соваться было категорически нельзя. Наш маршрут пролегал строго над степью, по которой и шли основные силы группировки Нилова.

За Тереком начиналась территория, которая пока ещё контролировалась боевиками куда плотнее. Далее возвышался горный хребет, а за ним, скрытый морозной дымкой, лежал и Грозный.

Генерал Нилов не отвлекал и не лез с расспросами. Он просто оценивал театр военных действий своими глазами.

Минут через десять монотонный пейзаж начал меняться. На грунтовых дорогах, которые были буквально изрезаны глубокими колеями от колёс и гусениц, показалась техника.

Григорий Иванович привстал с места и внимательно посмотрел в нижний блистер. Тут же он сверился с картой, и жестом позвал меня.

— Сан Саныч давай возьмём чуть правее, — сказал командующий, перекрикивая гул двигателей.

Я кивнул и нажал кнопку СПУ на ручке управления для выхода в эфир.

— 015-й, правее возьмём. Пройдём над техникой и расположением, — произнёс я.

— Понял. Пошли вправо, — ответил ведущий пары Ми-28, и мы плавно начали разворот.

Я плавно довернул вертолёт, выводя его прямо на вытянувшуюся вереницу техники. С высоты в несколько десятков метров зрелище открывалось монументальное.

Впереди шли танки Т-72, БТР-80 и пара БРДМ. За ними, стараясь выдерживать установленную дистанцию, ползли угловатые БМП-2. Несмотря на пронизывающий холод, многие бойцы сидели прямо на броне, укутавшись в бушлаты.

Дальше тянулась бесконечная колонна тентованных «Уралов» и «КамАЗов». Некоторые грузовики тащили за собой спаренные зенитки ЗУ-23–2 и полковые миномёты. Среди всей вереницы техники были видны и командно-штабные машины.

Колонна шла неравномерно: кто-то притормаживал перед ухабами, кто-то догонял впереди идущих, но в целом порядок соблюдался. Нилов удовлетворённо кивал и что-то продолжал высматривать впереди. Кеша тоже не отрывался от окна, провожая взглядом проносящуюся под нами армаду.

Я перевёл взгляд дальше по курсу, туда, где Терек делал широкий изгиб.

— А вот и переправа, — сказал я командующему, указывая рукой в район реки.

Там, у самого берега, кипела работа инженерных войск. Тяжёлые «КрАЗы» задним ходом сдавали к воде, с разгону сбрасывая звенья понтонно-мостового парка. Огромные металлические конструкции с брызгами плюхались в ледяную реку, раскрываясь на ходу. Понтонный мост перекинулся через реку уже больше чем наполовину.

— Сможем сесть поближе к расположению? — пробормотал Нилов, не отрывая цепкого взгляда от реки.

— Сделаем, — ответил я, отворачивая в сторону от Терека.

Я чуть довернул «восьмёрку», и перед нами открылась масштабная картина. На огромной площади, сливаясь с серо-коричневым фоном вымерзшей земли, раскинулся настоящий военный лагерь. Техника уже не шла в походных колоннах, а грамотно рассредоточилась.

В наспех сооружённых укрытиях стояли танки и БМП, частично прикрытые грязными маскировочными сетями. Чуть дальше, в низине, виднелись несколько рядов армейских брезентовых палаток УСБ, над которыми вились тонкие сизые дымки от буржуек и полевой кухни.

Я быстро окинул взглядом периметр лагеря. Искать специально оборудованную вертолётную площадку здесь было бессмысленно, поэтому я наметил ровный, свободный от техники участок мёрзлой степи неподалёку от скопления штабных бронемашин.

— 301-й, наблюдаю площадку. Захожу на высадку пассажиров, — сказал я в эфир.

— 015-й, понял. Становимся в круг, — мгновенно отозвался ведущий пары Ми-28.

Я плавно потянул ручку управления на себя, одновременно опуская рычаг шаг-газа. Вертолёт послушно задрал нос, интенсивно гася скорость. Чем ближе подходили к земле, тем больше воздушным потоком начинало поднимать с площадки смёрзшиеся комья грязи. Минута и мы были у самой земли. Вертолёт слегка затрясло. Ещё пара секунд и колёса коснулись поверхности площадки.

Бортовой техник заглянул в кабину, и я показал ему, что бы он открывал дверь. В это время Нилов снял гарнитуру, пожал мне и Кеше руку и вышел в грузовую кабину.

Вскоре он уже спускался по стремянке и, пригинаясь, направился в сторону встречающих его офицеров. К этому времени к нашей площадке уже подъехали два ГАЗ-66.

Из кабины грузовика выпрыгнул человек с десантным ранцем РД-54, на котором был нашит красный крест. Следом из кузова первой «шишиги» начали выносить раненных.

Я смотрел на них через остекление кабины, и почему-то в голове крутилось только два слова — безнадёга и грязь. Реальность той самой войны на Северном Кавказе в её самом неприглядном виде.

— Саныч, много их там? — спросил у меня по внутренней связи Кеша.

К вертолёту потянулся строй из хромых и перебинтованных молодых ребят, которых нужно было доставить «на большую землю» в Моздок.

— Хватает, дружище, — ответил я Петрову.

Совсем ещё пацаны, одетые кто во что горазд. На многих были тяжёлые зимние бушлаты, местами прожжённые и густо измазанные засохшей грязью, машинным маслом и копотью. У одного из бойцов, которого вели под руки двое товарищей, штанина была разрезана от самого сапога до паха. На бедре чернел жгут, а ниже виднелся наспех наложенный бинт, насквозь пропитавшийся густой, уже успевшей потемнеть, кровью. Парень с трудом переставлял ноги в сапогах, поверх которых были натянуты чулки от костюма химической защиты.

За ним хромал парень с полностью забинтованной головой и опирающийся на большую толстую палку. Через его белую повязку, закрывшую в том числе и глаз, проступали красные пятна. Правая рука, в которой он держал сигарету, была в грязи, смешанной с кровью. И даже в этот момент мне казалось, что он улыбался, осматриваясь по сторонам.

Следом несли носилки с парнем, укутавшимся в синее военное одеяло. Я только смог заметить, как он придерживал его, скрывая своё лицо.

После него пронесли ещё двоих. У одного из-под края одеяла свешивалась рука в чёрной от копоти вязаной перчатке без пальцев. Лица раненых, казались серыми и высушенными. У кого-то на голове криво сидела закопчённая ушанка с развязанными «ушами», кто-то был в натянутой по самые брови вязаной шапке.

Так постепенно грузовая кабина наполнялась раненными, которых пытались рассадить по лавкам или уложить на пол. Несмотря на мороз, в кабине экипажа тоже ощущался запах медикаментов и старого брезента.

Дверь хлопнула, и на своё место вернулся Максим.

— 12 человек и сопровождающий. Дверь закрыта, командир.

— Понял, — ответил я, поворачивая голову влево.

Там всё ещё стоял Нилов со своими офицерами. Они ему указывали куда-то в сторону Червлённой. Рядом с командующим стоял и Сопин, который осматривался по сторонам, а затем встретился и со мной взглядом.

Он быстро отдал мне воинское приветствие, и я приветливо махнул ему.

— 015-й, 301-му, взлетаю с площадки, — произнёс я в эфир, — начиная поднимать рычаг шаг-газ.

— Понял. 100 метров сохраняем, — ответил ведущий группы Ми-28.

Вертолёт слегка качнулся, и мы оторвались от промёрзлой земли. Вновь поднялся плотный вихрь из снежной крошки, сухой травы и смёрзшихся комьев грязи, выйдя из которого мы начали разгоняться.

Набрав пару десятков метров высоты, я энергично развернулся, пройдя над выставленными палатками и военной техникой сводного отряда Северной группировки.

И даже в этой суматохе нашлись множество солдат, которые приветливо замахали нам руками. А кто-то даже подбросил вверх шапку.

— 301-й, взлёт произвёл. Курсом на «Расписку», — произнёс я в эфир, назвав позывной аэродрома в Моздоке.

— 015-й, принял. Прикрываем, — ответил ведущий группы прикрытия, пристраиваясь к нам слева.

Я старался лететь максимально плавно, не допуская резких манёвров. Всё же, не «дрова» везём, а раненых ребят.

Гул двигателей привычно давил на уши. Сквозь него было слышно, как иногда Макс что-то говорил сопровождающему наших раненых.

— Спроси, где их так? — задал я вопрос через бортового техника.

Санинструктор объяснил Максу, и он уже «ретранслировал» ответ мне.

— Ночью на Червлёную атака была со стороны боевиков. Сильно покромсали, но все живы.

Кеша сидел справа, наблюдая за местностью и сверяя её с картой.

— Подходим к рубежу, Саныч. Пора связываться с Моздоком, — сказал Петров.

Я кивнул и переключил тумблер радиостанции на стартовый канал «Расписки». В эфире сразу же посыпались доклады и запросы от других экипажей.

— 108-й, на взлетную отход 1500 левым.

— Вас понял. Парой на полосу.

До Моздока оставались считаные километры. Пейзаж внизу начал меняться. Бесконечные поля разрезали асфальтовые дороги. Уже показались чёткие квадраты строений, а вскоре на горизонте замаячила бетонная полоса аэродрома.

Вклиниться в эфир было сложно, поскольку несколько экипажей сейчас уходили на задачу.

— Расписка, 812-му, от вас удаление 30. Связь по направлению, до обратного.

— 812-й, понял. Повнимательнее, — ответил экипажу руководитель полётами.

В этот момент слева и выше нас из серой дымки, стремительно набирая высоту, вынырнула пара штурмовиков Су-25. «Грачи» летели плотно, оставляя за собой характерные следы выхлопа от двигателей Р-195.

— Расписка, 301-му, добрый день, — запросил я.

Но ответ расслышать не получилось. В это время взлетала вторая пара Су-25, которая также развернулась, набрав заданную высоту, и взяла курс на юг.

— 301-й, Расписка на связи. Приветствую, — прозвучал в наушниках спокойный и чуть усталый голос руководителя полётами.

— Расписка, 301-й, идём группой из трёх вертикальных на 100 метрах. Схему рассчитал в 7-ю минуту текущего часа. Прошу условия.

— 301-й, подход разрешаю на своей высоте. Посадочный 76°. Давление 772.5… — выдавал руководитель полётами данные, которые Кеша тут же записывал в планшет.

— Принял, на своей высоте. Расписка, у меня на борту «трёхсотые». Двенадцать человек, есть тяжёлые. Машины готовы к эвакуации?

— Мда… Понял, 301-й. Заруливать будете по первой рулёжке, там вас встретят.

Не совсем уверенно ответил РП, но информацию принял.

— Как всегда, не ждали? — спросил Кеша.

— Сейчас кругом суматоха. Ничего не налажено. Так что накладки будут, — ответил я.

Через пару минут мы подлетели ближе к аэродрому и можно было рассмотреть конкретнее лётное поле.

Вдоль магистральной рулёжной дорожки выстроились транспортные Ил-76 с их массивными Т-образными хвостами и старые трудяги Ан-12, фюзеляжи которых блестели потускневшим дюралем. Чуть дальше, на стоянках, плотными рядами стояли Су-24 и Су-25. Рядом с ними суетились техники, подвозя на тележках боекомплект. Недалеко от полосы в капонирах «пряталась» пара МиГ-29.

Чуть ближе к первой рулёжной дорожке стояла пара Ми-8 и столько же Ми-24. Всюду виднелись топливозаправщики на базе «Уралов», машины АПА и снующие туда-сюда УАЗики.

Ну а самоё почётное место на одной из рулёжек занимал «царь зверей» Ан-124, у которого был открыт передний грузовой люк.

— 301-й, полосу вижу. Группой посадка на полосу, — запросил я.

— 301-й, посадку разрешаю, ветер 50 до 6 метров, — прозвучала в наушниках команда РП.

— Разрешили, условия принял, — продублировал я, плавно беря ручку управления на себя, чтобы начать гасить скорость.

Мы прошли над торцом полосы. Бетонные плиты, исчерченные чёрными следами жжёной резины, пронеслись под колёсами. Зависнув над полосой, я аккуратно приземлил вертолёт и начал сруливать по указанной рулёжной дорожке. Пара Ми-28 приземлилась рядом и тоже начала заруливать.

— Полосу освободили, — доложил я.

Через минуту мы зарулили на указанное место и остановились. Слева от нас уже стояли два Ми-8, винты у которых не крутились. Возле них суетились медики, а рядом стоял ГАЗ-66 с красным крестом на двери кабины.

Я осмотрелся по сторонам, чтобы увидеть где обещанные нам «таблетки» или какой-нибудь другой транспорт для раненых.

Не сразу, но я заметил, как по рулёжной дорожке к нашей стоянке ехало несколько машин. Первая из них мигала фарами, привлекая наше внимание.

— Макс, давай открывай, — произнёс я и бортовой техник пошёл к сдвижной двери.

В это время наша пара прикрытия уже начала выключение. Их винты постепенно останавливались, медленно покачиваясь по инерции.

К нам же «подлетели» две санитарные «буханки» УАЗ-452 и один длинный ПАЗик с красным крестом на лобовом стекле. Из машин выскочили санитары с носилками.

Только Максим с грохотом откатил входную дверь, как в кабину ворвался резкий запах жжёного авиационного керосина и морозный ветер.

К вертолёту подбежали медики и начали забирать солдат. Первыми начали аккуратно спускать тяжёлых раненных на носилках. Один из парней, укутавшийся в синее одеяло, лежал неподвижно. Следом вынесли бойца, лицо которого было мертвенно-бледным.

Уже когда вытащили самых тяжёлых, «потянулись» и остальные, поддерживаемые санитарами. Боец с перебинтованной головой и палкой-костылём тяжело спустился по ступенькам, остановился на мгновение и повернул голову к моему блистеру. Я увидел, как он едва заметно кивнул мне и приложил правую перебинтованную руку к виску. То ли прощался, то ли благодарил.

— Вот и прилетели. Доставили, — сказал Кеша, снимая с головы защитный шлем.

— Сейчас дела в штабе решим и на обратный, — ответил я, отстёгивая привязной ремень.

— Груз ещё забрать надо, — услышал я Максима, который выключал тумблеры автоматов АЗС.

— Займитесь грузом, пока я буду в штабе.

Когда я снял шлем и посмотрел на стоянку, санитарные машины одна за другой разворачивались на бетоне и увозили доставленных нами пацанов в госпиталь. В это время на магистральную выруливало звено самолётов Су-24 с подвешенными бомбами КАБ-500. И тут же с полосы, разрывая воздух звуком форсажа, уходила другая пара самолётов — истребителей бомбардировщиков МиГ-27. «Конвеер» боевых вылетов не прекращался.

Только мы вышли из грузовой кабины на бетонку моздокского аэродрома, как меня слегка пробрал холод. Закутавшись в демисезонную куртку, я надел чёрную шапку и вновь посмотрел по сторонам.

Где-то рядом с Ил-76 выстраивались вновь прибывшие солдаты, которых пытались собрать в кучу офицеры. Из другого «Илюши» медленно выезжала БМП под чутким руководством техника по АДО.

А вот рядом с нами была сцена, которую я уже видел много раз. Те самые Ми-8, у которых были открыты створки грузовых кабин, привезли в Моздок погибших. Я машинально стянул с головы шапку, увидя, как вытаскивают парней из вертолётов.

Створки грузовой кабины соседней «восьмёрки» были распахнуты настежь. Возле стоящей рядом «шишиги» топталась похоронная команда. Это были хмурые солдаты в засаленных куртках, а с ними рядом руководили процессом двое медиков. Они работали молча, слаженно и как-то пугающе механически, словно разгружали не погибших, а ящики с патронами.

— Саныч, а чего это… ну вот так? — подошёл ко мне Кеша.

Настолько небрежно уложенные тела погибших я ещё не видел. Такое ощущение, что никто и не разбирался в части, чьи это останки.

Разорванные тела убитых были завёрнуты в шинели, плащ-палатки, одеяла и просто куски брезента. Многие изуродованы ужасно. Кто-то сгорел, превратившись в чёрный уголь, а некоторым даже глаза никто не прикрыл.

— Мясорубка там, Кеша. Вот и всё, — глухо ответил я, не сводя глаз с соседней стоянки.

Морозный ветер трепал волосы, но я этого почти не чувствовал.

— Наверняка, собирали под огнём и грузили впопыхах. Свезли всех в кучу, чтобы хоть на чужой земле не бросать, — размышлял Иннокентий, когда мимо нас пронесли тело ещё одного погибшего.

Парня укутали в солдатское одеяло, которое пропиталось насквозь и покрылось на морозе бурой коркой. В этот момент из кармана штанов этого погибшего вывалился конверт. Смятый и грязный, он аккуратно приземлился на бетонку, но его никто даже не нагнулся поднять.

— Стойте, — громко сказал я и поднял конверт.

Кому это письмо уже было сложно прочитать, поскольку чернила смазались. Зато отчётливо был виден адрес, куда хотел отправить это письмо солдат.

— Майкоп, — тихо сказал я и подошёл к телу парня.

Слегка приподняв одеяло, я положил конверт в нагрудный карман куртки солдата и застегнул его. Лицо у этого молодого человека было чистое, ни единой царапины, а русые волосы слегка растрепались. Только на бушлате в районе груди я заметил маленькое пулевое отверстие с тёмным ореолом.

— Несите, ребят, — сказал я, накрыв тело.

Когда парня унесли, со спины подошёл Кеша. Он молча встал рядом со мной, сунув руки в карманы куртки.

— А ведь Новый год скоро… — процедил он сквозь зубы, глядя на растущую в кузове ГАЗ-66 страшную гору тел.

Я ничего не ответил, а только посмотрел на приближающуюся к нам машину. По рулёжке буквально летел УАЗ-469. При этом водитель просигналил несколько раз.

— Саныч, очередной вызов к начальству? — спросил у меня Кеша.

Я присмотрелся и увидел кто на переднем сиденье УАЗа. Когда машина остановилась, громко скрипнув тормозами, у меня получилось разглядеть выражение лица нашего «встречающего». Дверь открылась, и на бетонку выскочил Батыров.

— Нет. Начальство само приехало, — ответил я.

Димон быстро обошёл автомобиль и направился в нашу сторону. Он был одет для нынешних условий «с иголочки». Куртка и лётный комбинезон были чистые, выглаженные и по запаху, как будто вчера полученные со склада.

— Товарищ генерал… — начал я представляться, соблюдая субординацию.

— Вольно. Здравствуйте, товарищи! — поздоровался с нами Димон за руку.

— Здравия желаю, товарищ генерал! — быстро отчеканил Кеша.

Да так это сделал, что Батырова чутка передёрнуло.

— И тебе не болеть, Иннокентий, — ответил Дмитрий и повернулся ко мне.

Судя по его глазам, у него ко мне сверх важное дело.

— Саныч, как узнал, что надо прибыть?

— Вообще, не узнавал. Раз так спрашиваете, значит есть срочное дело. И какое?

Батыров прокашлялся и ответил.

— Твоё предложение по перекрытию границы будут обсуждать. Тебя ждут на совещании у командующего объединённой группировки. Поехали в штаб.