— Я рассказывала тебе о начале той ночи, Диор. О бале в Château Durand, где я приняла своё первое причастие. Когда Лоран впервые меня поцеловал. Но я не рассказала тебе её конца.

Библиотека вокруг нас была безмолвна, и я слышала тихий стук сердца Диор. Её глаза не отрывались от моих, бледно-синие во тьме, но мои собственные были прикованы к графину меж нами. Его лицо, отражённое снова и снова на тех гранях хрусталя.

«Предательница», — прошипел Вулфрик. «Обманщица».

Я отвернулась, обратно в ту ночь.

Даже когда я выпила Викторину досуха, я слышала переполох снаружи. Но лишь когда я выглянула с балкона, я поняла. Угодья замка были полны людей — гуляками с бала, что пришли поглазеть, gens d'armes⁵² с горящими факелами, что прочёсывали усадьбу. Внизу, у конюшен, я видела солдат и самого Барона силуэтами на фоне встающего пламени. Я помнила, что Персиваль и Алекс покинули бал в погоне за своими целями, и я искала их в толпе. Но не могла разглядеть ни их, ни моего мастера.

— Вампир! — раздался крик.

— Мёртвые, ей-богу! Мёртвые среди нас!

Тяжёлые кулаки забарабанили в дверь опочивальни.

— Мастер Лоран? Вы здоровы?

Мой певчий вздрогнул при крике, пульс его участился. Он был покрыт кровью, ковры пропитаны красным, а измождённый труп Викторины искорёжен на полу — нельзя было скрыть, что здесь случилось. Глаза его были незрячи, но полны любви, когда он повернулся ко мне.

— Беги, Селин.

Я повиновалась, вскарабкавшись по стене и через крыши. Я слышала теперь лай гончих, повышенные голоса, но не остановилась оглянуться. Спрыгнув в снег и перемахнув через стены замка, я бежала, прочь сквозь падающую серость, прежде чем кто-либо смог меня заметить. Я не знала, что сталось с Вулфриком или другими, ни с роднёй, на которую мы охотились той ночью, но я была уверена, что кто-то погиб, — тот жуткий крик, что я слышала, всё ещё звенел у меня в ушах, пока я скользила по полночным улицам, обратно к нашему дому.

К приории.

Сквозь боковой вход я прокралась, вниз по лестницам, по которым ступала тысячу ночей прежде. Но я уже чувствовала, что эта ночь иная, запах горящих свечей мешался с вонью палёных волос и мяса, пока я неслась сквозь вьющийся лабиринт под теми освящёнными залами. И, вырвавшись в нашу библиотеку, я обнаружила Алекс, уложенную на один из столов, Персиваля подле неё, голова низко опущена, щёки мокры от крови.

— Что случилось? — прошипела я.

— С-смертные.

Шёпот его был полон боли, окаймлён яростью. Я увидела, что Персиваль избит, опалён, его господский наряд в пепельных лохмотьях.

— С-Селин…

Я бросилась к Алекс, лицо искажено мукой при виде её. Она была обожжена, о Боже, обожжена столь ужасно, что я едва могла её узнать. Не стало того дивного белого платья, тех золотых локонов, плоть её обуглена до кости. Она стиснула мою руку так туго, что едва не раздавила её, глаза её выжжены слепотой, но всё же искали мои.

— Б-больно, сестрёнка. О, помоги м-мне, Всемогущий Боже…

— Алекс.

Я обернулась и увидела Вулфрика, что стоял теперь в дверях библиотеки. Вихрем он метнулся к Алекс, агония в его глазах под стать её собственной, когда он опустился на колени.

— О, моя храбрая лиат, что они с тобой сделали?

Он взял её руку и поцеловал её, хоть она была едва ли больше, чем почернелый ком обугленных прутиков. Боль в его голосе заставила меня гадать, не стали ли он и Алекс больше, чем мастером и послушницей, — не была ли я столь занята забавами с Лораном, что упустила некую тайную интрижку под нашей собственной крышей.

— Что, во имя Бога и Иллии, случилось? — спросил он меня.

— Меня там не было, Мастер.

Глаза Вулфрика пали тогда на Персиваля; то малое лицо мокро от кровавых слёз.

— Наши ц-цели уводили пару голубков пощупать, Мастер. Они заметили меня и Алекс, когда мы тенью шли за ними от бала. Но домашние gens d'armes были подняты гамом, и они явились с ф-факелами. Алекс была уже ранена Дивоками…

Персиваль покачал головой, мрачно глядя на меня.

— Где ты была, Селин?

— Где я была? — Глаза мои сузились, скорбь вскипела яростью. — Там, где мне полагалось быть, Персиваль! Я следила за Шёпотом!

— Я велел тебе сказать Мастеру, что мы с Алекс пошли за нашими целями!

— А моя цель двигалась! У меня не было времени бегать по твоим поручениям!

— Довольно! — оборвал Вулфрик. — Сейчас не время для свар! Мы подошли близко к бедствию и должны благодарить Бога Всемогущего за его милость. Умри Алекс от пламени этой ночью, душа её была бы потеряна для огня вечного.

Он сотворил знак колеса, и Алекс простонала в агонии, когда он снова прижал её почернелые костяшки к своим губам. И я увидела, как огонь ярости вспыхнул в тех чёрных глазах.

— Мы отомстим за эти раны в свой срок. Мы найдём эту родню и предадим их…

Голос его смолк, глаза скользнули к потолку. И хоть чувства мои были не столь остры, всё же я уловила краешек этого; звук множества. Повышенные голоса. Обрывки писания. Стук, слабый, но тяжёлый, будто кулаков по дверям приории.

— …За тобой следили?

Я поняла, что Вулфрик обращается ко мне, и покачала головой, отвечая:

— Нет. Нет, Мастер. Никто не заметил моего пути сюда, я в том убедилась.

Он повернулся тогда к Персивалю.

— А за тобой?

— Я… — Он глянул на Алекс, облизнув губы. — Нет, Мастер. Никто нас не видел.

— Дитя. Несущее взрослую женщину сквозь полночные улицы? И в таком состоянии? — Глаза Вулфрика сузились. — И ни единая душа не заметила твоего прихода сюда?

Персиваль глянул на меня, страх в его глазах теперь.

— Мастер, я…

Стук раздался снова, звук рушащихся брусьев. Ужас развернулся в моём нутре, и я поняла, что после лет, проведённых под кожей Сан-Ива, мы наконец раскрыты. Я слышала их теперь: бегущие ноги, ревущие голоса, визжащих монахинь. Катакомбы под приорией были скрыты, но не столь хорошо, чтобы их не отрыли со временем. Мы не могли просто ждать здесь, внизу, когда нас обнаружат. Но с Алекс, столь израненной…

Я гадала, каков, верно, был этот миг в старые времена, когда солнце взошло сполна и некуда было бежать. Я знала, что Вулфрик уже пережил такой ужас, и сказания его о падении Шарбурга звенели теперь в моём уме, когда он глянул на полки вокруг нас.

— Собери писания, Селин. Не больше, чем сможешь унести. Может статься, мы сумеем вернуться со временем, но спаси самое…

Грохот раздался наверху, крик, гам десятков, сотен людей.

— Найдите вампира!

— Малую! Найдите малую!

Персиваль обескровел при этих словах, глаза расширились.

— Принеси Грейс, — рыкнул Вулфрик, нависнув над ним. — И собери одежду. Оружие. Лопату. Мы будем спать под открытым небом завтра, благодаря твоей нерадивости. Но не думай, что на том кончится твоя кара, маленький Персиваль. — Он глянул на меня, чёрные глаза горели. — Собери святые слова. Я обеспечу, чтобы путь был чист. Ступайте, оба!

Мы сделали, как было велено, Персиваль метнулся собирать пожитки, пока я направилась к полкам. С тем малым благоговением, что дозволяло время, я наполнила сундук золотообрезными кодексами, теми евангелиями Верных, что пережили исход из Шарбурга. К тому времени, как я закончила, Вулфрик вернулся, сообщив нам, что боковой проход чист, поспеши же, поспеши. Персиваль метнулся обратно в комнату с сундучком под одной мышкой и кошкой под другой, и Грейс выглядела явно недовольной тем, что её вечер прервали. Мой мастер мягко поднял Алекс со стола, и она вскрикнула в агонии, клыки её жемчужно-белы против почернелых руин её лица.

— Н-не дай мне умереть, Мастер. Прошу, не дай мне с-сгореть.

— Не бойся, моя храбрая лиат. Царствие Божие будет твоим.

Алекс закрыла свои ослеплённые глаза, кровавые слёзы стекали по обугленным щекам. Мы бежали со скоростью серебра вверх из недр приории, Вулфрик впереди, Алекс на его руках, Персиваль и я позади. Мы слышали, как люд бесчинствует по залам наверху, крики возмущения и вонь дыма. Вверх по вьющимся лестницам мы бежали, мимолётные тени, выливаясь наконец в холодные улицы Сан-Ива.

Холодные. Но более не пустые.

Ещё люд собрался, окружая теперь приорию. По большей части глазеющие простолюдины и возмущённый сброд, но среди них были gens d'armes в красной ливрее Барона. Они несли копья и мечи, и горящие факелы озаряли море объятых ужасом лиц, и женщина, указав на нас пальцем, закричала в ночи:

— Вампир! Боже, помоги нам, ВАМПИР!

Солдаты двинулись по укрытому снегом булыжнику, огонь в руках. С криком Персиваль уронил Грейс и бросил мне меч, шагнув им навстречу. Это были храбрецы, защищавшие свой город от чудовищ среди них. Но в конце концов они были лишь смертны, и толпа кричала в ужасе, когда мы их валили; слишком быстрые, слишком сильные, слишком ужасные, чтобы им противостоять. Но шли ещё; ещё люди, ещё огонь, смыкаясь теперь со всех сторон.

И тогда Вулфрик шагнул вперёд.

Он всё ещё нёс Алекс на плече, сломленную и почернелую. Но в свободной руке он владел своим клинком из крови, вырвавшимся из его раскрытой ладони, когда он принялся за дело. Он молил о прощении, убивая тех солдат, лицо осунувшееся и мрачное. Но в его глазах я видела теперь страх; тот же ужас, что он, верно, чувствовал при падении Шарбурга, когда крестоносцы Императора хлынули в святой город, а Рыцари Крови Восса сжигали мечту Иллии в пепел.

— К западной стене! — взревел он. — Ступайте!

— Мастер, мы тебя не оставим!

— Спаси писания, ступай, Селин!

Я сделала, как он велел, срубив свежелицего мальчишку в красном Дюрана и подхватив сундук с нашими святыми текстами. Закинув его на плечо, я прорубила свой путь сквозь толпу, Персиваль подле меня, отчаянный и напуганный. Простолюдины разбегались, солдаты неслись, Вулфрик сдерживал поток храбрецов, что устремились теперь нам в спины.

Я слышала крики, падающие тела, молитвы Богу. Обернувшись, я увидела моего мастера окружённым, булыжник пропитан красным. Он стоял, как чёрный ангел, силуэтом в свете факелов, вся его страшная ярость обнажена. Но среди солдат теперь я увидела молодого приходского священника, одетого лишь в ночную сорочку, что вздымал оружие страшнее всякого пламени.

Колесо горящего серебра.

Мой мастер был столь же верным слугой Господа, как любой, кого я знала. Старейшина Эсаны, пропитанный столетиями, переживший величайшее бедствие, какое когда-либо терпела наша вера. Но пред лицом того символа Бога, что проклял нас, он был беспомощен, как юнец, пятясь с одной рукой над глазами.

— Назад в бездну, дьявол! — вскричал священник. — Господь — мой щит нерушимый!

Огонь пал тогда; дождь горящих стрел от отряда лучников, новоприбывших в хаосе. И хоть мой мастер был созданием, что плясало меж песчинками часов, он был ослеплён тем колесом в руках священника. Три стрелы вонзились; две в Вулфрика, одна в Алекс, всё ещё прижатую к его рукам. И когда те стрелы попали в цель, тот огонь занялся, точно искра в труте, изголодавшемся по давно ушедшим летним дням.

Вулфрик взревел, кафтан его занялся, и волосы с ним. Он мог бы бежать тогда, рассыпавшись роем мотыльков и упорхнув в безопасность. Но он отказался бросить Алекс той толпе. Вместо того он бил вслепую, силясь прорубить путь прочь от всего того серебра и огня, и Алекс кричала в его руках.

Я застыла, заскользив, и взревела:

— Перси, мы должны их спасти!

— Мастер велел нам бежать!

— Мы не можем их бросить!

Персиваль оглянулся, обещание кары Вулфрика висело в воздухе.

— Я ни за кого не буду гореть!

С проклятием Персиваль побежал дальше, отшвырнув свою ношу, чтобы его маленькие ноги несли его быстрее. Но, несмотря на мой страх перед теми земными огнями, перед огнями ада, что ждали, я начала прорубать свой путь обратно к боку моего мастера.

Плащ его и волосы пылали теперь, но всё же он отказывался бросить Алекс. Я врезалась в тех людей, сражаясь, как учил Вулфрик, омытая солдатами и серебром, и метнула свой сундук с писаниями, точно копьё. Он ударил священника, отбросив его назад, и то горящее колесо вылетело из его руки. И у бока Вулфрика мы прорезали кровавую полосу по булыжнику, прочь от приории и вниз по Rue des Saints. Я слышала, как Персиваль кричит о помощи, загнанный в угол новыми солдатами с факелами, его маленькое тело теперь в огне. Он кружился, горя, руки молотили, голос срывался, но мои мысли были лишь об Алекс и моём мастере.

Я чуяла, как горит Вулфрик, пока мы бежали, шкворчащее мясо и обугливающиеся волосы, достигнув наконец фонтана Сан-Антуан. И в те воды Вулфрик низверг себя и Алекс обоих, пар зашипел и дым поднялся, когда те жуткие огни наконец угасли.

Он вынырнул с судорожным вздохом; более не тёмная краса, но опалённые руины. Но та, кого он нёс на руках, та, кого он так яростно силился спасти, — бедная, сладкая Алекс — была едва ли больше, чем обугленный скелет, что крошился в хватке Вулфрика, даже когда он сжимал её крепче. В отчаянии он впился в развалины её горла, ища жилу; некий способ выпить её последнюю каплю и нести её душу до дня суда. Но я видела тщету этого, щёки мои мокры от слёз, когда я прошептала:

— Её больше нет, Мастер.

— Нет, — прошипел он, изувеченные губы отдёрнулись от зубов. — Нет, она…

Крики раздались вдоль улицы, солдаты всё ещё в погоне, тот священник в окровавленной ночной сорочке во главе. Я схватила руку Вулфрика, когда горящие стрелы начали падать.

— Нам тоже надо уходить, иначе мы присоединимся к ней в проклятии!

Он был ранен. Страшно, ужасно обожжён, и я хорошо знала агонию, что он терпел, — и за себя, и за ту, что мы потеряли. Но всё же он покачал головой.

— Ты не бросила меня, Селин. Я не…

— Я сама выберусь! Теперь уходи, прежде чем ты и все, кого ты несёшь, будут потеряны в бездне вместе с Алекс!

Лицо его исказилось, глаза пали на тех надвигавшихся солдат, того проклятого священника.

— …Есть руины в Орхоме. В одной ночи к западу отсюда.

— Я тебя найду.

— Твоя верность не з-забудется. Будет вознаграждена. — Он коснулся тогда моей щеки, тёмные глаза сияли. — Ты готова, Селин. К последней т-тайне нашей веры.

— Ступай, — прошептала я, плача. — Ради любви Божьей.

Солдаты были близко, стрелы падали, священник ревел. И со звуком рвущейся ткани, с запахом палёной крови Вулфрик разлетелся, и сотня мотыльков взвилась теперь в чёрные ночные небеса. Солдаты вскричали в ужасе и трепете, священник возгласил имя Бога. Но я бежала тогда, прочь сквозь мёрзлые улицы, прочь от тех голодных огней, тех праведных мужей, что тщились выжечь чудовищ из своей среды. Вниз по Rue des Saints, через Quartier des Théâtres и квартал красных фонарей, и наконец к западным стенам.

Но я не бросилась через них.

Вместо того я оглянулась к Rue de la Montagne, к усадьбе барона Дюрана.

Я всё ещё слышала признание Лорана в любви в своём уме.

Моё собственное обещание вернуться.

И я повернулась спиной к бегству.

Вместо того я прокралась сквозь ночь, тень среди теней темнее. Улицы были запружены солдатами, факелы освещали ночь почти ярко, как день. И потому я пробралась обратно к месту моего первого убийства во имя Бога — к дому доброго отца Бофуа. Усадьбой завладел его преемник, быть может, тот самый священник, что едва не уничтожил моего мастера той ночью. Но то маленькое кладбище за домом всё ещё было там, всё ещё забытое и заросшее.

Безмолвная, как дым, я прокралась в склеп, легла среди костей и праха. И там, во тьме, я ждала.

Слушала.

Молилась.

Три ночи и дня.

Я горевала в той тьме. По бедной Алекс. Даже по маленькому Персивалю. Оба были famille, Верными, а теперь были потеряны для адского огня навеки. Я гадала, отчего Бог покарал их. Покарает ли он в свой черёд меня. Заслужила ли я это в конце концов.

Всё на земле — дело руки его…

И наконец, в тёмные часы перед четвёртым рассветом, я восстала из своей могилы.

Я была теперь голодна. Ныла. Зная, что вскоре должна навсегда покинуть Город Копий. Но хоть патрули и удвоились, Сан-Ив чуть притих теперь. Я всё ещё была в платье, что носила на бал, и стащила плащ с бельевой верёвки, чтобы скрыть могильный прах и грязь. Маска всё ещё покрывала моё лицо, но меня заметил бы всякий, кто увидел бы, и потому я прокралась вниз по Rue de la Montagne в предрассветной черноте, осторожная, как кошка.

Обратно в Château Durand.

Gens d'armes стояли в дозоре у ворот, и я ждала почти час, прежде чем улучила свой шанс, перепрыгнув стены, взобравшись на балкон у его комнаты. Я припала во тьме, недвижная, как камень, ловя любой знак, что меня заметили. Серебряное колесо висело теперь над дверью, коса девичьих волос обвивала ручки, страницы Заветов были налеплены на стекло. Но я услышала тихие шаги, ещё тише дыхание, шёпот из-за стекла.

— …Селин?

— Это я, Лоран.

— О, merci, mon dieu⁵³.

Дверь была отперта, коса разорвана, колесо снято после нескольких шарящих, слепых попыток. И вот я была в объятиях Лорана, тело его ещё тёплое от постели, запах жизни, песнь его пульса так громка, что едва не расплела меня. Он выдохнул благодарность в мои волосы, стиснув меня крепко. И, втянув меня внутрь, он прижал свои губы к моим.

По крайней мере, к губам, что он считал моими. Холодный фарфор меж нами, и лишь слепые глаза, чтобы видеть. Но всё же я прижала то, что сходило за мой собственный рот, к другой стороне моей маски, будто могла вкусить некий намёк на любовь, что он обещал.

— Я знал, что ты придёшь, — шептал он. — Папа сказал, тебя сожгли, но я знал, что ты выживешь. Я ждал тебя, любовь моя. Ждал каждую ночь.

Я поняла, что Лоран одет; лёг спать в кожаных штанах и тонком сюртуке, золотые пуговицы и бархат, красное его дома. Выскользнув из моих объятий, он достал кошель из прикроватного ящика, раздувшийся так, что едва не лопался.

— Мы можем уехать куда угодно. Мы можем делать что угодно.

— Лоран…

— Мне всё равно, что ты есть. Мне всё равно, что они говорят. Ты не чудовище, я знаю это сердцем. Я люблю тебя, Селин Кастия. И, коли будет на то воля Божья, я буду любить тебя вечно.

Я смотрела на него в той тьме; прекрасного, полного жизни, и такая дикая надежда была в тех незрячих глазах, что это разбило моё сердце вдребезги. Я думала обо всём, что мы могли бы иметь вместе. Чем могли бы быть друг для друга. Но три ночи прошло с тех пор, как я кормилась, и голод забурлил во мне тогда, будто чтобы напомнить мне, что я есть.

Что это было.

Я знала, что наше время в Сан-Иве окончено. И хоть мы и понесли ужасный удар, моя вера была неугасима — горела ярче, по правде, с кровью Викторины теперь во мне. Я горевала, что бедные Алекс и Перси потеряны для проклятия, но я знала, что спасла другую душу от ада. Я понимала теперь, что Бог замыслил для меня. И обещание Вулфрика висело в воздухе; знание этой величайшей тайны Эсаны, заслуженное наконец.

Я не могла повернуться спиной к моей Вере теперь.

Я была неправа, навязавшись в жизнь этого мальчика. Неправа, позволив ему любить меня. Он был побегом, поняла я. Чем-то, что было моим. Чем-то, за что можно цепляться, пока всё, чем я была, угасало. Но что я по-настоящему могла ему предложить? Чем могла быть для него? Это было себялюбиво. И глупо. И мне повезло, что моё потворство не стоило ему большего, чем разбитое сердце.

Ибо разбить его я была должна…

— Лоран…

— Мне стоило бы знать.

Я обернулась, нож льда в моём нутре, когда увидела тень на балконе. Он был одет в лохмотья, тело его всё ещё руины, пальцы, точно обугленные прутики. Но глаза, что глядели из развалин того лица, я узнала бы где угодно.

— Мастер Вулфрик…

— Мастер.

Вулфрик усмехнулся, шагнув сквозь открытую дверь, — приглашение, данное на балу, всё ещё держало силу. Сердцебиение Лорана участилось, слепые глаза обшаривали сумрак.

— …Селин?

— Ты смеешь звать меня Мастером? Когда обманула меня столь полно?

Я отступила на шаг, поставив себя меж Вулфриком и Лораном. Меня теперь затопила паника, ногти впивались в ладони, язык сух, как пыль.

— Как ты меня нашёл?

Я смолкла, когда кроваво-красный мотылёк выполз из складок моего некогда прекрасного платья, порхнув через комнату. Вулфрик протянул руку, голос его был вдруг, ужасно печален.

— Я… боялся за тебя. Думал приглядеть. Помочь в твоём бегстве.

Мотылёк опустился на обугленную кожу Вулфрика, утонув под поверхностью, и сердце моё ушло вниз вместе с ним. Он посмотрел тогда на меня, губы разомкнуты, лицо искажено, и не его ярость вызвала слёзы на моих глазах. Это было его разочарование. Хоть я и солгала ему, я всё ещё была в трепете пред моим мастером. Он дал мне место, где я была своей, веру больше меня самой, нечто святое, частью чего можно быть. Сквозь всё, что я выстрадала, всё, что видела, он предложил то, чего никто другой не мог, — путь к спасению моей души.

Без него… у меня не было бы ничего.

— Я дал тебе свободу, — прошептал он. — Я не шпионил за твоими делами и не рылся в твоём уме. Я доверял тебе, Селин. Держаться писаний. Жить по Обету.

— И я держалась, Мастер, я…

— Узы земные мы рвём. Слуги Его навек. Я предостерегал тебя, Селин Кастия. — Те чёрные глаза пали тогда на Лорана, полные ярости. — Мы не их рода.

— Я знаю это, Мастер. Глаза мои открыты, я пришла сюда нынче ночью…

Я глянула на Лорана, лицо его полно такого страха, и трепета, и надежды…

— Селин? — прошептал он.

— Я пришла сюда нынче ночью попрощаться.

Я увидела, как Лоран вздрогнул тогда, будто я вонзила сломанный клинок ему в грудь. Неверие. Гнев. Скорбь. Всё пересекло его лицо за горстку ударов того разбивающегося сердца. Он вложил столько веры в меня. Столько надежды. Но Вулфрик заговорил прежде, чем он смог ответить.

— И поделом. Ибо прощание это и есть.

Я подняла руку, чтобы унять его гнев.

— Прошу…

— Ты убила их. Персиваля и Алекс. Они горят в адском огне из-за тебя.

— Нет, нет, я…

— Персиваль велел тебе привести меня на балу. Будь я там, Алекс не была бы сожжена. За ними не последовали бы. Но разыскать меня ты не разыскала. Ты была здесь. — Оскал, жемчужно-белый и дикий. — Защищая его.

— Мастер, прошу, я пойду с тобой, я буду повиноваться тебе, я…

— Ты подвела меня, Лиат. Ты стоила нам нашего дома и предала своих собратьев огням бездны. Но хоть вера твоя и оказалась несостоятельной, я не дам тебе претерпеть то же. За эту милость ты можешь хотя бы поблагодарить Бога.

Я вскрикнула в предостережение, моля его остановиться, остановиться, но он пролетел через комнату и впечатал меня в стену так сильно, что кирпичи раскололись. Лоран молил сказать, что происходит, но я не могла даже шепнуть, горло раздавлено в хватке Вулфрика.

Но истина была в том, что, хоть он и был пропитан столетиями и бессчётными душами, мой мастер был горько ранен теми огнями. Мышцы его были выгрызены насквозь местами, кости хрупки, как мел. И с судорожным вздохом я вырвалась, пальцы раскалывались, кровь брызгала. Я ударила ногой, и мой мастер полетел, врезавшись спиной в фортепиано Лорана, брусья трещали, струны рвались в одном последнем нестройном гимне, когда я крикнула Лорану бежать.

Вулфрик змеёй поднялся на ноги, вонзив когти в ладонь и тряхнув запястьем. Но жилы его были выкипячены теми огнями почти досуха, и осталось недостаточно, чтобы сформировать его клинок. С оскалом он бросился вместо этого на меня, ударяя, царапая, и дикий хук сбил мою маску. Я рухнула в обломки фортепиано, силясь подняться, но Вулфрик был на мне в один удар сердца, схватив пригоршню волос и впечатывая моё лицо в доски, снова и снова.

Он перевернул меня на спину, вонзив когти в мою шею, пальцы сомкнулись вокруг каната моего языка. Я захлебнулась, когда он потянул, мышца растягивалась, сухожилия рвались.

— Мне стоит вырвать это из твоего лживого р…

Удар был неуклюжим, мальчик, нанёсший его, был слеп, как новорождённый щенок. Но, целясь на голос Вулфрика, Лоран попал точно, обрушив сломанную ножку фортепиано на его шею и плечо. Дерево треснуло, кость расщепилась, мой мастер зарычал в ярости. И с чёрным проклятием он хлестнул по шее Лорана.

Удар вошёл глубоко, красно, и красно, и красно. С булькающим вздохом мой певчий пал, кровь брызнула, когда он рухнул в развалины своего фортепиано. И с рёвом я поднялась из тех щепок и врезалась Вулфрику в спину.

Мы ударились о доски, и под хором наших рыков, под далёким звуком gens d'armes, что кричали тревогу, я слышала, как Лоран задыхается, давится. Я отчаянно жаждала вырваться, спасти его, но Вулфрик не давал мне подняться. Вместо того он схватил меня в объятие, глубокое, как смерть, и вонзил свои клыки мне в горло.

Он пил меня тогда. Изголодавшийся. Раненый. Сухой, как тысяча пустынь. Но хоть, поглощая меня, я знала, он спасёт мою бессмертную душу, у меня вовсе не было желания умирать. Не имея иного оружия под рукой, я вонзила свои клыки в его горло в ответ. И, обвитые в объятиях друг друга, мы помчались к донышкам наших бочек.

Он был стар. Могуч. Счёт его лет шёл на сотни. Но те огни вгрызлись глубоко, сила его была не та, что прежде, а я никогда не была сильнее. Я стиснула его к себе, моего мастера, моего тёмного отца, вспоминая, что сказал мне мой истинный отец все те годы назад.

Замки сложены из камня, Маленькая Гора. И ты тоже.

И в нашей гонке к дну я поняла, что побеждаю.

Вулфрик стиснул туго, отчаянный теперь, обрушив на меня свою сангвимантию. Кровь моя стала горячей в жилах, боль обратилась агонией, когда начала кипеть, но всё же я глотала, всё же пила. И хоть Вулфрик бился, яростный, я поняла: под его яростью он был в ужасе, что после всего, что он претерпел — войны, крови, столетий, — это может кончиться вот так. Страх сделал его отчаянным, и он нырнул в мой разум, ища теперь жалости у той, что сама не дождалась бы от него никакой. Но было слишком поздно остановиться, даже если бы я хотела, всё моё тело пылало этим; силой и мощью всякого дрожащего, горящего глотка.

Причастие.

Причастие, какого я не могла бы и вообразить.

Я чувствовала бурю, кипящую за гранью его плоти. Сотни голосов, сотни душ, рвущихся против уз его бессмертной оболочки. И когда та оболочка начала крошиться, они хлынули сквозь него в меня. Бушующий алый потоп, обрушивающийся на меня и грозящий расплести всё, чем я была. Но всё же я держалась, всё же терпела, Гора, какой сделали меня оба моих отца. И с одним последним вздохом…

— Г-г-грядёт С-Суд…

…грозный Вулфрик, солдат Верных, Владыка Сан-Ива, переживший падение Шарбурга и хранитель сотни отпущенных душ, рассыпался в прах в моих объятиях.

Всё было огнём. Всё было потопом. Буря, что я чувствовала в нём, бушевала теперь во мне. Сила, мощь, влитая и перегнанная, крепость сотен, мощь богов, пламя веры пылало ярко, когда я прошипела сквозь окровавленные клыки:

Этой кровью обретём мы жизнь вечную.

Это его судорожный вздох вытащил меня из этого — вниз с тех блаженных алых небес на холодную, серую землю. Лоран лежал, рука у горла, кровь пропитала его рубаху насквозь. Я слышала тяжёлые сапоги, голоса, что выкрикивали его имя, и всё же я метнулась через мокрый ковёр к нему. Мой певчий хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, белый, как мел, когда я впилась в собственную кожу.

— Лоран, пей, — молила я. — Пей, прошу.

Я прижала кровоточащее запястье к его рту, моля Бога и всех его ангелов не дать этому бедному мальчику умереть. Он ухватился, дрожа, глотая красное. Хоть я и была лишь юна в крови, та кровь была теперь невозможно сгущена, вся сила Вулфрика перегнана во мне. И, глядя, я увидела, как истерзанная плоть горла Лорана милостиво срастается.

— Merci, saint-père, — выдохнула я, глянув в небеса. — О, merci, mon dieu.

— Ты вернула м-меня.

Лоран моргнул, ошеломлённый, дрожа, как лист, когда прошептал:

— Ты ангел.

И, потянувшись вверх, он обхватил мою щёку.

Выражение его сместилось, от трепета к оторопи, когда его пальцы скользнули по моей коже. Я поняла тогда, что моей маски нет; сбита в битве с моим мастером. Что впервые мой сладкий певчий видел меня такой, какой я была на деле.

И он был в ужасе.

— Что…

Он рывком выпрямился, страх и отвращение исказили то прекрасное лицо в нечто ужасное. Лоран потянулся снова, кончики пальцев искали по руинам моего горла, по скользкой от крови мышце, по голым зубам в склизкой кости. Я знаю теперь, что лицо моё было и вполовину не так изуродовано, как было до того, как я выпила Вулфрика в пепел. Что его кровь вернула нечто из того, чем я была. Но бедному Лорану я, верно, казалась ужасом.

— Что ты? — прошипел он, отшатнувшись.

Я склонила тогда голову, кровавые слёзы в моих глазах.

— Я не твоего рода.

Тяжёлые удары обрушились на дверь, дерево расщепилось, когда её вышибли. «Мастер Лоран! — раздался крик. — Боже Всемогущий!» — и люди ворвались в комнату, горящие факелы в руках. При звуке своего имени Лоран отполз к ним, лицо искажено, когда он взревел:

— Уберите его! Уберите его, это чудовище!

Я вздохнула тогда. Прошептав единственную истину, в какой могла ещё быть уверена.

— Не больше, чем то чудовище, какое он из меня сделал.

Последняя Лиат смолкла, и песнь несущейся реки заполнила пустоту. Жан-Франсуа перестал писать, глядя через реку на это существо, какое он так страшился и презирал. Она казалась в тот миг не столь мерзостью, сколь просто девушкой; малой, и бледной, и втянутой в нечто куда большее, чем она.

Вот в чём был её истинный ужас, полагал он.

Что внешность, как и сама Селин Кастия, может быть столь обманчива.

— Я сидела в молчании в конце своего рассказа, — наконец вздохнула она. — Библиотека вокруг меня вторила эхом крикам Лорана, мой череп — шёпотам Вулфрика. Я всё ещё видела его, отражённого на хрустальном графине, чёрные глаза вгрызались в мои.

«Предательница», — прошипел он. «Обманщица».

— Мне жаль, Селин.

Я подняла взгляд от его отражения, когда Диор заговорила. Щёки её были мокры от слёз, платок промок. Она покачала головой, промокая ресницы.

— Мне так жаль, что это с тобой случилось.

Мы пожали плечами.

— Любовь — для глупцов.

— Ты знаешь, что с ним сталось? С Лораном?

— Он умер, — прошептала я. — Когда Вечный Король взял Сан-Ив. К тому времени он был женат. Знатная дама ему в невесты. У них был сын, ещё младенец, когда Восс высадил врата Города Копий. Надеюсь, он был счастлив, до конца. Надеюсь, он не страдал.

Мы провели по кровавым глазам, глубоко вздохнув.

— Но мы были давно далеко к тому времени. Прочь в одинокую ночь. Сила Вулфрика была моей, но и его ответственность тоже, и я была теперь последней бодрствующей Эсаной в поисках того пламени. Искатели Вулфрика рассеялись после его падения, их узы крови разорвались. Но я знала их имена. Их запах. И в затхлой taverne в раскинувшейся Мадейсе я нашла одного, в стельку от белого мака, что бормотал сказ о девушке в Лашааме, что исцеляла умирающих своей кровью. О девушке с глазами, как давно утраченные небеса, и волосами, белыми, как снега минувших лет. И, вечно Верная, я направила свою поступь к ней.

Диор протрезвела теперь, глаза опущены, когда она покачала головой.

— Сладкая Дева-Мать. Я понятия не имела, Селин. Чего всё это тебе стоило.

— Не больше, чем тебе, mon amie. Но, как я сказала, эти испытания посланы, чтобы испытать нас. И в конце концов важнейший вопрос — простейший.

Мы прижали руку к нашему безмолвному сердцу.

— Чем ты готова пожертвовать ради того, во что веришь?

Грааль глянула вниз на собственную раненую руку, прикусив губу. Тяжесть мира на её спине. Обещание всего, чем она могла бы быть и что могла бы сделать для других, взвешенное против того, чего она хотела для себя. Для девушки, как Диор Лашанс, тут не было и выбора.

— Даже не уверена, на каком пальце мне полагается носить обручальное кольцо.

Она вздохнула, глядя в сумрак.

— Но ты права. Любовь — для глупцов.

Она поднялась тогда, и я увидела, что огонь в ней всё ещё горит. Мне вновь вспомнились те статуи у Кэрнхема. Спаситель, яростный и бесстрашный, меч в руке, шлем обвит венцом. Её предок умер, силясь исполнить мечту о соединении неба и земли. Мечту, что жила теперь в нас.

И мы видели, вопреки всему, что она жила и в ней.

— Merci, Селин. Ты добрый друг.

— Мы…

Мы глянули тогда в тени. Лицо скрыто за нашей маской.

— Я стараюсь.

Диор улыбнулась, обняла меня на прощание, поцеловав фарфор моей щеки. И малая, безмолвная, куда более твёрдая, чем когда пришла, Святой Грааль Сан-Мишона покинула библиотеку, оставив нас в сумраке за собой.

Долгие мгновения мы стояли недвижно. Слушая голоса в нашей голове. Глядя в тени. Пока тени не двинулись, шагнув теперь вперёд, и бледное лицо вынырнуло из той тьмы, и улыбка её сминала крошечную ямочку на её херувимской щеке.

— Молодец, Лиат.

Марин кивнула, чёрные глаза блестели.

— Молодец воистину.