Мы притворялись, будто читаем, когда Диор пришла к нам.

Как я тебе говорила, Марин и я содержались как «гости» по милости Императрицы, но нашей темницей было целое крыло Château Impérial, со множеством опочивален, обнесённым стеной двором с мёртвыми деревьями и библиотекой, достаточно огромной, чтобы соперничать с той, что под Приорией Сан-Ива. Томам не было числа — больше, чем любой смертный мог бы надеяться прочесть за свою жизнь. И, как водится у богатых и их книг, большинство было совершенно нетронуто.

Мы и впрямь были не в настроении читать, но в библиотеке было тихо, и среди тех полок было до крайности мало отражающих поверхностей. Мы задёрнули шторы, чтобы укрыть стекло, и сидели на величавом кожаном диване при свете единственного химического шара, с золотообрезным томом на коленях. Но внимание наше было приковано к крупице нашей крови, что ехала среди пепельных локонов Диор, пока та топала по роскошно убранному коридору.

Горстка Развязанных спешила следом, сапоги топотали по мраморным плитам. Всякий из них выглядел неуверенным; их мессия была полна яростью, какую они редко видели. Диор была крошечной бурей, искалеченная рука сжата в полукулак, другая обвита вокруг хрустального графина, пока она неслась по коридору, останавливаясь, чтобы отхлебнуть глоток-другой.

Тук-тук-тук.

Мы глянули на великие двустворчатые двери библиотеки.

Тук-тук-тук.

— Селин, ты там?

— Иду, Диор.

Мы отворили двери, и там она стояла; одетая в белое, губы смазаны красным. Она плакала, обвиняющий взгляд прикован к дюжине стражей за нашей дверью, её Развязанные собрались позади с лицами, что простирались от оторопи до тревоги. Наши стражи были вооружены серебром, облачены в ливрею Святой Инквизиции; багряные котты, расшитые цветком и цепом Наэля, Ангела Блаженства. Они были зловещей на вид компанией, заведовавшей нашим содержанием с тех пор, как мы впервые прибыли. Всё ещё держа свой графин вина, Диор провела рукавом по мокрым от слёз щекам.

— Дай мне пройти, ты, ёбаноглазый свиномудик.

Капитан-инквизитор был дюжим ломтём недоваренной говядины по имени Мулен, с жестоким взором и холодной ухмылкой того, кто пинает котят забавы ради.

— Прошу прощения, мадемуазель дю Грааль. Но Верховная Инквизитриса дала приказ, что Мёртвым не дозволено принимать посетителей.

— Что ж, Императрица нынче в церкви объявила меня спасительницей этого города, наверное, в десятый раз за месяц, — рыкнула Диор. — И я где-то в двух глотках вина и одной дрочке от того, чтобы усадить свой ладный зад на трон. Так что коли ты ищешь, как разозлить не тех людей, ты идёшь верной дорогой, говнодых.

— Прошу, простите её, капитан, — сказали мы. — Она расстроена.

Мулен стиснул челюсти, безмолвный, как могила. Последователи Ангела Наэля славились как беспощадные фанатики, враги еретикам по всей империи, верные до смерти. Но, пристально глядя на Диор, седой солдат пробормотал:

— Мой сын был на стенах у Ластбриджа в тот день, когда вы бились с Девой на Плас-Сан-Антуан. Богу ведомо, какая судьба могла бы его постичь, не будь вас.

Кивком велев своим солдатам сделать то же, капитан наконец отступил в сторону.

— Считайте наш долг уплаченным.

Присмиревшая теперь, Грааль пробормотала благодарность, прошмыгнув мимо инквизиторов с опущенными от стыда глазами. Кивнув нашим стражам, Развязанным Диор, мы затворили дверь за ней, обернувшись посмотреть, как она плюхается на диван. Вино плеснуло из её графина, и она выругалась, размазав пятно по бархату своей искалеченной рукой.

Мы забрали вино, сели напротив.

— Ты пьяна.

— Габ сказал бы, что я навеселе, — ответила Диор, тяжело моргая. — Но это первый раз, когда я выпила столько вина, и, честно, не вижу, что в этом такого, блядь, весёлого.

— Празднуешь победы или топишь печали?

— Этих ублюдков не утопить, Кастия. Они плавают лучше меня.

Мы кивнули.

— Что-то насчёт брачного предложения?

Глаза её заострились тогда.

— Прослышала, да?

— Мы слышим многое, Диор. Даже запертые здесь.

Она насупилась, проведя рукой по волосам.

— Что за карнавал дерьма. Нет, ну ты можешь вообразить? Я замужем за тем жеманным аристократишкой-дрочилой?

— Честно, прямо сейчас это не кажется худшим из вариантов.

— Ну, пинок в лицо лучше сапога в промежность. Но в любом случае ты всё равно пробуешь на вкус подошву. — Мрачно глядя, она потянулась за вином. — Слава Богу и Деве-Матери, Габ скоро будет здесь с Фебой. Он поговорит с Изабеллой, он разгребёт всё это дерьмо.

Мы выхватили графин из её досягаемости, насупившись.

— Ты всё ещё не видишь, да?

— …Не вижу чего?

— Тебе не нужен Габриэль, Диор. Тебе не нужны ни Феба, ни Рейн, ни Марин, ни я. Сильнейшие огни рады ветру, mon amie. А твоё пламя превосходит всех нас. Это ты спасла этот город. Это от тебя бежали бессмертные легионы.

— Бежали? Или просто попятились на время?

Она подалась тогда вперёд, локти к коленям.

— Тебя это не тревожит? Что мы всё ещё не знаем, какого хрена Воссу от меня нужно?

— Это не важно, Диор. Мы никогда не дадим ему тебя забрать.

— Но разве ты не хочешь знать? Ведь если на кону здесь судьба всего мира, почему мы играем лишь половиной колоды?

— Нам не дано познать ум Вечного Короля.

— Но мы можем познать ум его дочери.

Наша челюсть стиснулась при этих словах. Глядя в графин меж нами, мы увидели отражение, что двигалось на стекле. Тень, огромная и невозможная, что перекатывалась под нашей поверхностью. Мы вспомнили тот собор зеркал внутри нас. Ту церковь душ, выстроенную лишь нашим разумом. Мы могли бы там с ней столкнуться, быть может. Выяснить, кто здесь истинный мастер.

Но когда тень на хрустале вздулась, мрачно глядя на нас, мы отвели глаза. И, глянув на Диор, мы вздохнули.

— Боюсь, мы недостаточно сильны, чтобы вырвать истину у Алины, mon amie. Ты не можешь вообразить её силу. Её ненависть к нам. Но в конце концов это не будет иметь значения. Когда ты воссядешь на трон, а чёрная завеса над небесами раздёрнется, Восс — и какие бы замыслы он на тебя ни строил — будет оставлен в пепле. Носить обручальное кольцо, пусть даже данное… жеманным дрочилой… кажется малой жертвой за это.

— Думаешь, мне стоит это сделать?

— Думаю, не важно, что мы об этом чувствуем. А что чувствуешь ты?

— …Как дерьмо.

Она прикусила губу, обхватив себя руками.

— Я знаю, что здесь на чаше весов больше, чем просто я и Рейн. И вся эта сестринская дребедень перекрутила нас обеих. Но… больно было, когда меня так разменивали прилюдно. Использовали, как фигуру в какой-то игре. Я… я не думала, что она думает обо мне так.

— Принцесса делает то, что считает должным. Как ты говоришь, это касается не только тебя.

— Всё равно больно.

— Так всегда, Диор. Не зря поэты объявляют любовь уделом глупцов.

— Говоришь по опыту, а?

— Можно и так сказать.

Диор печально улыбнулась.

— Ты ведь всё ещё должна мне конец своей истории.

— Тебе полагалось заслужить тот рассказ своими достижениями в искусстве сангвимантии. А ты прискорбно забросила свои упражнения в последние ночи. — Мы склонили голову, улыбка скрыта за нашей маской. — Хотя, признаём, когда ты билась с Кестрел, ты выказала немалое владение нашими уроками. Это нас порадовало, Диор.

Грааль слабо улыбнулась, качая головой.

— Я толком не помню… Когда я была волчицей, это будто… щуришься сквозь дым. Я могу увидеть себя, если постараюсь, но это словно я вспоминаю историю, что кто-то другой мне рассказал. Я помню боль, когда пала Рейн. Помню, что знала: Кестрел — мой враг. Что я её ненавидела. Но… немногим больше.

— Ты пробовала с тех пор? Плясать?

— Нет, — вздохнула она. — Слишком напугана тем, что может случиться. Без Фебы здесь…

— Мы не можем советовать тебе в таких делах. Но мы предположили бы, что, когда пала Рейн, ты стала созданием инстинкта. Ты не думала. Ты действовала. Ровно как в ту ночь, когда мы напугали тебя на «Искательнице Рассвета». Эта сила внутри тебя, Диор. Часть тебя понимает, даже если целое — нет.

Она усмехнулась.

— Не думать, иными словами? Просто делать?

— Лучше думать об этом как о доверии к себе. У тебя золотое сердце, chérie. Мы советовали бы тебе ему внимать. В делах крови. Судьбы. Супружества. — Она вскинула взгляд, насупившись. — Или в любом ином отношении. Оно знает, что правильно. Всегда знало.

— Если бы ты спросила его вчера, оно сказало бы тебе, что Рейн права. — Глядя в сумрак, Диор покачала головой. — Но, как я говорю. Это касается большего, чем я и она.

— А любовь — для глупцов.

Диор глубоко вздохнула, облизнув вишнёво-красные от вина губы, когда встретила мой взгляд.

— Думаю, мы уже прошли всю эту историю с девятью жизнями. И если у тебя нет желания, я понимаю. Но если ты хочешь об этом поговорить…

— Больно об этом говорить, Диор. Хоть всякий выбор, что я когда-либо сделала, привёл меня к этому, к тебе… — Мы глянули на графин, тени свернулись на тех крошечных отражениях. — Долог и тяжёл путь из ада, mon amie.

— Ты когда-нибудь рассказывала кому-нибудь? Что случилось?

Нам показалось, что мы услышали тогда тихий звук, будто трепет крошечных крыльев. Мы глянули на полки, на тени, и слова Марин звенели у нас в ушах.

— Нет.

Диор откинулась на диване, не отрывая глаз от моих. Я была поражена тем, сколь величавой она тогда выглядела. Сколь сильно она выросла за этот последний год. В ней был теперь огонь, что вздымался месяцами, но вспыхнул сполна после той битвы с Кестрел. Порой это было трудно помнить, но эта девушка стояла на пороге лишь восемнадцати лет на этой земле. Сколь бы причудливым это ни казалось, когда мы начинали, мы теперь ясно представляли её на троне, убранную в имперское золото. Дитя двух миров, что могло бы соединить Лунный Трон и империю воедино, ровно как пытался сделать её предок Айлид. Как пытался сделать Спаситель. Столько силы и потенциала покоилось в ней. Столько надежды. Она была королевой, мы знали это теперь. Королевой, что лишь ждёт своего венца.

Но более того, она была самым близким подобием друга, что было у нас на этой земле.

— Я здесь, — тихо сказала она.

И потому…

И потому.

Последняя Лиат склонила голову и вздохнула.

— Мы заговорили.