Семь дней спустя Диор разбудил стук в её дверь.

Лиат закатила глаза и вздохнула.

— Она была в это время в ванне.

Селин подняла бровь, глядя выжидающе на летописца через воду. Жан-Франсуа что-то набрасывал в своём томе, помедлив теперь, чтобы встретить взгляд Лиат.

— Что, никаких похабных комментариев? — потребовала она. — Никаких расспросов, с кем она была, или просьб о подробном описании, во что она была одета?

— О, прошу. Я не совсем уж извращенец.

Летописец нахмурился.

— …Постойте, она была в ванне, во что она была одета?

— Её покои были богато убраны, — продолжила Селин. — Дворцовые по размаху, как подобало гостье такого положения, хоть, по правде, ей никогда не было в них уютно. Она отослала слуг, что дала ей Императрица, сама стелила постель и сама одевалась каждое утро. Наш мотылёк всегда нёс с ней бдение, кроме часов, что она проводила в великом соборе на Плас-Сан-Максимилль.

Несмотря на её происхождение, Диор никогда не казалась нам особенно набожной, и потому мы были рады, что каждый рассвет и закат теперь, а часто и в полдень тоже, она начала посещать службы в Cathédrale de Lumière. Меж мессами она проводила в городе столько времени, сколько могла, ухаживая за больными и срастая сломленных, Хоакин и её верные солдаты в свите. Остаток дней она проводила, упражняясь в фехтовании со своими Развязанными, читая Заветы и расхаживая по балкону с глазами, вечно обращёнными на север.

Она спрашивала Марин, как обстоят дела с Фебой и Габриэлем, едва не каждый час. Но крупица, что наша Приори выслала те многие месяцы назад, наконец отказала, рассыпавшись в прах. И хоть Марин выслала другую, та ещё не достигла Сан-Максимилля. Всё, что мы знали, — что Феба добралась до Габриэля, с намерением отвадить его от битвы с Вечным Королём. Но как у неё всё сложилось, мы понятия не имели.

Диор была погружена по плечи в почти ошпаривающую воду, когда стук раздался в дверь её покоя. Синие глаза её были прикованы к пару, что поднимался с поверхности ванны, и она вела кончиками пальцев сквозь марево, глядя, как оно пляшет. Но когда стук отдался эхом по стенам, мы ощутили, как участился её пульс у нас под крошечными ногами, и наша крупица спряталась под влажными локонами на затылке, когда она поднялась из лохани. Капая по всем доскам, она крикнула: «Минутку!» — и поспешила через свой будуар. Она быстро оделась в простое, но элегантное платье голубиной белизны, подвесила своё золотое колесо на горло и шепнула имя моего брата, точно молитву. Но не Чёрный Лев Лорсона стоял у её покоев тем холодным зимним утром, а лев ещё моложе.

Помедлив, чтобы проглотить разочарование, Диор присела в сносном реверансе.

— Ваше Величество.

Филипп де Августин, сын Александра III и Принц всего Элидэна, стоял в коридоре, обрамлённый высокими окнами из подёрнутого снегом стекла. Он был окружён малой армией телохранителей, убранных в крепкие хауберки и котты своего дома.

Сам Принц был вооружён своим хорошо любимым длинным клинком, но не носил доспеха, облачённый вместо того в тонкий золотой дублет с разрезными алыми рукавами и кожаные штаны, что, как мы подозреваем, большинство дев сочли бы в точности правильного рода обтягивающими. Тяжёлый багряный плащ, подбитый волчьим мехом, укрывал его широкие плечи, застёгнутый брошью с единорогом и пятью мечами. Каштановые волосы его были свежеострижены, щёки свежевыбриты, и шрамы битв, врезанные у лба и подбородка, были недостаточны, чтобы испортить его портрет.

— La demoiselle du Graal, — сказал он, поклонившись от самых обтянутых бёдер.

Пара глядела друг на друга целую вечность, и бровь Диор поднялась.

— Мне полагается пригласить вас внутрь? — наконец спросила она. — Я нова в этом деле с царственностью, признаю, но это было бы скандально, не так ли?

— Воистину. Хотя, признаюсь, я не уверен, не пришлось ли бы вам это по вкусу, мадемуазель. Вы, похоже, изрядно наслаждаетесь, ввергая этот двор в хаос.

Принц, казалось, спохватился, вспомнив, зачем пришёл сюда. Смягчив тон, он повёл рукой на город за окнами.

— Я подумал, мы могли бы вместо того прогуляться. Поговорить.

Диор глянула на укрытое снегом стекло.

— Там, снаружи, на вид холодно, Величество.

Одним движением Принц сорвал свой тяжёлый плащ, набросил его на плечи Грааля и предложил руку, склонив голову. Он двигался с грацией плясуна и всем изяществом юного галантного, взращённого при дворе.

— Впечатляюще, — признала Диор.

— Не бойтесь, мадемуазель. У меня ещё вдоволь времени вас разочаровать.

Малая улыбка тронула его губы, и губы Диор изогнулись едва-едва в ответ. Она глубоко вздохнула, снова глянув на окна за спиной Принца. Тучи собирались вверху, укус мороза был теперь сполна в воздухе, обещание войны вплетено в него. Она знала, что грядёт с зимней глубью. Но впервые у неё был шанс по-настоящему это остановить. Глянув вниз на свою искалеченную левую руку, она вздохнула.

— Да и хрен с ним.

И, натянув плащ на плечи, она взяла его под руку.

Бок о бок пара двинулась, вниз по роскошным залам Château Impérial. Диор шла скованно и медленно, явно встревоженная тем, что находится подле этого молодого человека. Мы гадали, касался ли её прежде юноша таким образом. Ухаживал ли за ней. Она уж точно никогда не целовала ни одного, и мысль о свадьбах и брачных ночах явно тяготила, приглушая её обычную яркость. Стражи принца пристроились на почтительном расстоянии позади, стайка Развязанных Диор топотала следом. В целом процессия насчитывала полсотни, и слуги и придворные останавливались поглазеть, когда пара проходила мимо. Но, вопреки своей первоначальной просьбе, Принц не сказал ни слова, и наконец Диор прочистила горло, чтобы заполнить пустоту.

— Итак, мы…

Филипп глянул в её сторону, и взгляд в его глазах велел Диор прикусить язык. Дальше они шли, по коридорам, убранным позолотой и златостеклом, мимо салютующих gens d'armes и сквозь окованные железом двери, наконец перейдя подъёмный мост замка на Плас-Сан-Максимилль.

Глядя на высившуюся статую основателя города, на несущиеся водотоки, на величавую площадь, обыкновенно столь запружённую, Диор изумлённо глядела на то место, совершенно пустынное.

— Где… все?

Принц Филипп шёл дальше, мягко ведя Грааль с собой, пока его телохранители отставали дальше. И наконец, с долгим взглядом на пустую площадь вокруг них, он заговорил.

— У Золотых Чертогов Августина нет конца ушам, мадемуазель дю Грааль. А этот разговор будет деликатным. Я велел очистить площадь, чтобы у нас было уединение.

Диор тихо присвистнула.

— Должно быть, славно быть Принцем.

Филипп усмехнулся.

— Думаю, мы с вами оба знаем, как видимость власти и её истины могут разниться. Как те, кто владеет ею без усилий, также всецело ей подвластны. И как явь и видимость редко составляют гармоничный брак.

Диор подняла бровь.

— Славный переход, Принц де Августин.

— Рад, что он вам угодил, мадемуазель дю Грааль. Я полночи не спал, сочиняя его.

Филипп рискнул улыбнуться, щёку прорезала малая ямочка. Диор тихо усмехнулась, волосы хлынули ей на глаза, когда она склонила голову. Несмотря на стужу, кожа её была покрыта по́том, и хоть шаг их был неспешен, сердце её громыхало, как конь на скаку.

— Вы теперь пытаетесь быть обаятельным?

— Пытаюсь и терплю неудачу, как я понимаю.

— Единственные слова, что у вас нашлись для меня с тех пор, как я сюда прибыла, были жёсткими, Величество.

— Простите меня. Но весь этот город был перевёрнут с ног на голову вашим прибытием.

— Это никогда не было моим умыслом. И то, что вы сказали прежде, будто я наслаждаюсь хаосом, — это было несправедливо. — Грааль оглядела Принца Филиппа с ног до головы, руки сжались в кулаки. — Я не просила ничего из этого, знаете ли. Я была вполне счастлива, живя в нищете и срезая кошели у богатых дрочил, пока пророчество не высунуло свою гребаную уродливую башку.

— У вас есть братья, мадемуазель дю Грааль? Или сёстры?

Диор моргнула, услышав странный вопрос, и нахмурилась.

— Нет.

Пауза.

Вздох.

— Ну… может быть.

Она глянула в сторону гостевого крыла. Покоев Рейн.

— Это сложно.

— У меня был старший брат по имени Бастьен. Он был любимцем Матери. Отца тоже. Золотое дитя, всеми любимое. Принц принцев. Он умер, когда ему было четырнадцать. Наследник величайшей империи на земле, сражённый простой лихорадкой. — Филипп глядел через площадь, голос стал тих. — Я был вторым сыном. Мне не суждено было воссесть на Пятисложный трон.

— Уверена, это неправда, — сказала Диор. — Что он был их любимцем, я имею в виду.

— …Вы ведь встречали мою мать, не так ли?

Она тихо усмехнулась, снова спрятав глаза за волосами.

— Императрица говорит с вами порой недобро, признаю. Но я нахожу, что люди обращаются с тобой так, как ты им позволяешь, Величество. Уважение заслуживают, а не получают по праву.

— Она Императрица. Я её верный подданный. И… не слишком охоч до раздора с ней.

— Вы рыцарь. Сколько битв вы провели? Сколько врагов покорили?

— Я ношу мантию солдата теперь, но не всегда. По правде, прежде чем на меня взвалили роль наследника, я готовился вступить в священство, коли поверите.

Диор снова оглядела его с ног до головы, бледные губы поджаты. Принц Филипп был высок. Силён. Хорош собой. Закалён битвой и в шрамах от испытаний.

— Я могу вообразить вас в священничьей рясе не больше, чем себя, Величество.

Он улыбнулся, и на этот раз она присоединилась.

— И в том моя суть. Никто из нас не волен выбирать карту, что сдаёт нам Бог, не так ли?

— …Нет, не волен.

— Ни долг, что с ней приходит, мадемуазель дю Грааль.

Она склонила голову, голос её был едва бормотанием.

— Если это идёт туда, куда, мне думается, оно идёт… вам, наверное, стоит звать меня Диор.

— И куда, по-вашему, оно идёт, Диор?

Она встретила тогда взгляд Филиппа, проглотив ком, что мы слышали в её горле.

— Давайте просто прогуляемся немного, oui?

— Как пожелаете.

И рука об руку Принц и Грааль шли дальше.

Они перешли мост, выкованный из мрамора, в саму площадь. Снег сыпался из железных туч, и не было ни звука, кроме инея под их каблуками, тихого смеха канала, что нёсся внизу. Диор остановилась, высвободившись из-под руки Принца, и заглянула за поручень, дыхание поднималось белыми плюмажами с её губ.

— А откуда вообще берётся вся эта вода?

Филипп моргнул, удивлённый её любопытством; мы сомневались, что девы, с которыми он обыкновенно имел дело, питали особый интерес к устройству водотоков Августина. Но, глянув на статую в сердце площади, он кивнул.

— Пра-пра-правнук Максимилля, Анри Каменнорукий, замыслил эту столицу так, чтобы выдержать мрачнейшую осаду. Мы качаем воду вверх из Бени, чтобы у наших граждан был свежий запас, даже если наши стены окружены.

— А что бывает, когда насосы замерзают?

— Они не замерзают. — Филипп кивнул на юг через город, столбы дыма поднимались в холодные небеса. — Вон там лежит Литейня Гильдии Железоделов. La Rivière de Fer. Горны горят жарче любых в империи, и мы отводим часть их жара в насосную станцию подле них, чтобы каналы текли весь год напролёт.

— Звучит… сложно.

— Анри был гением, — сказал Филипп. — Из всех моих предков он заслуживает больше всего хвалы и получает меньше всего. Странно, как история дарит столько славы разрушителям и столь мало — созидателям. Это Максимилль Мученик начал завоевание этой империи. Его сын и внук, Филипп I и Максимилль II, завершили задачу. Но это Анри по-настоящему начал строить здесь нечто. Наследие, что переживёт любого императора. Иные говорят, что Galerie Royale — величайшее чудо этого города. Иные — Cathédrale de Lumière или Rue des Étoiles⁵⁴. Коли спросите меня, это Река Железа.

Он глянул на неё искоса, задумчиво.

— Хотели бы взглянуть?

— На кузню? Вы и впрямь знаете, как впечатлить девушку, Величество.

Лицо Филиппа было сурово, но мы видели некий малый проблеск веселья глубоко в сапфире его глаз.

— Там хотя бы будет теплее.

— Вот, теперь вы просто пытаетесь заставить меня в вас влюбиться.

— Это было бы прекрасно. — Он согнул локоть. — Но излишне, уверяю вас.

И со вздохом Диор взяла его под руку.

Через мост над каналом они шли, по пустой площади. Солдаты, преграждавшие путь на площадь, отступили в сторону по приказу Принца, и пара вступила в улицы благородного квартала Августина за ней. Люди Филиппа держали кордон вокруг четы, но они были теперь среди простонародья, и люд шептался, когда они проходили, улыбки ярки при виде их вместе. Трудно было бы сыскать в том городе хоть единую душу, что не пела бы хвалу Деве Грааля, но, похоже, и у этого юного воина-принца не было недостатка в почитателях. Граждане Августина, граждане империи, стояли на пороге битвы за своё будущее. И вид этой пары вместе сулил будущее ярче, чем они воображали за годы.

Но всё же…

— Как я понимаю, вам не по себе от мысли о нашем союзе, Диор.

Челюсть Грааля стиснулась при этом слове, и мы ощутили, как она подавила дрожь.

— Я не скачу от этого колесом.

Филипп улыбнулся, кивнув стайке святых сестёр. Лицо его было маской, приятной, пригожей, скрывавшей железо в его голосе.

— И всё же это ваша собственная советница предложила эту мысль. Моя мать была недовольна, что на неё столь открыто надавила Принцесса а Мэргенн. Я посоветовал бы ей поискать уроков этикета, когда её родственница, герцогиня Ивейн, прибудет из Даггеркоста. Той ночью она нажила себе довольно могущественного врага.

— Вы говорите, будто напуганы своей мамой.

— Вам тоже стоило бы.

— И всё же вот вы здесь. Вот мы здесь.

Филипп помахал, когда юный паренёк выкрикнул благословения.

— В Золотых Чертогах много фракций, Диор. Не все любят мою мать. Она была куда моложе моего отца, когда они венчались. Иные шептали, что она его околдовала. Вздор, разумеется, но слух всплыл снова с тех пор, как Император ушёл в объятия Бога. Очень многие при дворе гадают, не время ли Императрице… отступить в сторону.

Она встретила его взгляд.

— Кстати, мне жаль, — сказала Диор. — Насчёт вашего папы. Я тоже потеряла маму от болезни. Я знаю, каково это — смотреть, как кто-то, кто тебе дорог, чахнет день за днём. От этого чувствуешь себя малой. Беспомощной. Я это ненавидела.

Филипп остановился. Изучая лицо Диор. И, касаясь поверхности его мыслей, мы ощутили мягкую оторопь в нём. Вот они, пляшущие вокруг самого поворотного политического решения, какое эта империя, верно, когда-либо знала. Это было вероломство. Быть может, измена. А она говорила о чувствах. И хоть он и полагал, что это, быть может, некая игра в ложное сострадание, приглядевшись ближе, он понял, что она искренне за него скорбит. В том было одно из чудес Диор Лашанс. Несмотря на боль, что она претерпела в своей жизни, она никогда не закрывалась от неё, ни от других. И Филипп увидел тогда её истину. Ту же, что видела я. Причину, по которой она трудилась столь неустанно среди раненых в дни после нападения. Причину, по которой она столь многим рискнула, придя сюда. Это было не ради того, чтобы упиваться хвалой, или снискать влияние, или потому что она жаждала славы, или власти, или даже трона.

Это было оттого, что Диор Лашанс было не всё равно.

По-настоящему не всё равно.

— Мой отец не был совершенным человеком, — сказал Филипп. — Но он стоял во весь рост против тьмы, с какой ни один из его предков не сталкивался. И он научил меня делать то же.

— Жаль, что я не смогла с ним встретиться.

Грааль глянула тогда вниз на свою руку, вздохнув.

— Жаль, что я не смогла его спасти.

Принц нахмурился. Приди Грааль раньше в столицу, исцели Императора от его хвори, её путь к Пятисложному трону оказался бы ещё труднее, чем теперь. И всё же, глядя ей в глаза…

— Я вам верю, — сказал он.

И дальше они шли.

Через благородный квартал, вдоль Rue des Étoiles и в Quartier de la Guilde. Толпа собралась теперь вокруг них, следуя, пока они прогуливались, и Развязанные Диор выглядели не по себе в растущей давке. Но стража Принца привыкла держать зевак на расстоянии, и, хоть и медленно, шаг вёл их твёрдо и верно к столбу тёмного дыма, что поднимался в зимние небеса.

Нос Диор сморщился.

— Что это за запах?

— Кокс и уголь. Железо, и сера, и пот.

— Очень романтично.

Филипп улыбнулся, хотя, пока они шли дальше, улыбка медленно угасла.

— Чувствую, мне стоит быть честным, Диор. Я верю, что у вас здесь наилучшие намерения. Среди знати и армии есть немалая поддержка союза меж нами. Я крови Августин, а вы любимы народом. Но что до романтики…

Он поджал губы, встретив её взгляд.

— Проси я вашей руки, я не предлагал бы вам своего сердца.

— …Оно принадлежит другой, — поняла Диор.

— Она не причинит раздора. Она понимает. Что я есть и где лежит мой долг.

Диор покачала головой и улыбнулась.

— Что ж, ну и пара же мы.

— Ваш юный капитан? Я вижу, как он на вас смотрит.

Диор проследила за взглядом Филиппа, найдя пригожего темноволосого парня среди стражи.

— Хоакин? О Л…

Она запнулась тогда в своём отрицании, быть может, вспомнив слова Рейн после пира.

Неестественной.

— Увы, — сказала она. — У меня слабость к хорошим скулам и плохим стихам.

— Мы можем подойти к этому со зрелостью. Я, разумеется, всё же исполнял бы все супружеские обязанности. От нас ожидали бы произвести наследника как можно скорее, так что вам придётся отставить вашего мужчину на время. Но, как только наши сыновья появятся, нет причин, по которым вы не могли бы…

Он моргнул, накрыв её руку своей.

— Вы здоровы?

Диор покачала головой, белая, как старые снега.

— Просто… мутит. Запах…

— Мы можем уйти, если хотите?

Она глянула на величавую литейню, на насосную станцию подле неё, что вставала сквозь марево пара и мглы пред ними.

— Назад пути теперь нет.

Дальше они шли, по укрытому снегом булыжнику к Литейне Гильдии Железоделов. La Rivière de Fer была величавым строением из хорошо тёсанного камня в сердце Квартала Гильдии. Цельные бронзовые двери высились в двадцать футов, с тиснёными образами кузнецов за работой. Базальтовая статуя Элоизы, Ангела Возмездия, стояла подле них, чаша со святой водой в её руках. Подле литейни высилась августинская насосная станция; скрученное гнездо баков, и труб, и мехов, что составляло величайшие инженерные работы в империи. Здания были замызганы, огромны, изрыгали клубы дыма в небеса. Запах был малость мерзок, но недостаточно, чтобы Диор была столь бледна, как выглядела.

Железоделы и водяных дел мастера явно прослышали о приходе Принца, и юную чету встретили у дверей дюжина гильдмастеров. Диор представили каждому, и она вежливо улыбалась, пока Принц объяснял, что она выказала интерес к каналам. И, окунув руку в чашу, Грааль последовала за процессией внутрь.

Она старалась изо всех сил слушать, пока её водили по литейне, — или, по крайней мере, так нам казалось. Её вели сквозь высящиеся горны, мимо закопчённых дымом людей, что налегали на угольные забои, потеющих парней, что трудились у огромных насосов, и все останавливались глазеть в изумлении. Вниз по реке расплавленной стали через сердце литейни, во внушительное сплетение железных труб, и галерей, и облаков пара, освещённых цветом пламени теми горящими горнами. Но всё это время мы почти слышали, как слова Принца отдаются эхом в её черепе, зубы скрежещут, руки сжимаются при той мысли.

Супружеские обязанности.

— Есть ли у вас вопросы, мадемуазель дю Грааль?

Диор моргнула, будто пробуждаясь из транса, глядя на улыбающихся людей перед собой. Она, и Филипп, и гильдмастера стояли в длинном зале, обозревавшем всю литейню. За окнами, сквозь огненное зарево и облака пара, насосная станция вилась сама в себя, точно гнездо змей, великие баки воды, выкачанной из реки внизу, нагретые той рекой железа. По правде, эти работы были тем чудом, что обещал принц, но в тот миг чудо, казалось, было утрачено для Диор. Волосы её были влажны от пара, висели, точно вуаль, над её глазами, когда она ответила:

— Я…

Она покачала головой.

— Нет. Весьма познавательно, сеньоры. Merci.

— Прошу прощения, господа, — сказал Филипп. — Я поговорил бы с госпожой наедине, коли позволите.

Гильдмастера пробормотали благословения и удалились с шквалом поклонов, оставив Диор и Принца настолько наедине, насколько им, верно, когда-либо удавалось, — окружённых отрядом вооружённой стражи и Развязанных. Хоакин смотрел на Диор пристально, и поверхность его мыслей была бурей пыла, страха и надежды. Мы знали, что Принц не дурак, что псарь из Авелина и многие из её стражей и впрямь смотрели на Диор с любовью. Но Филипп принял обожание за влюблённость. Преклонение за нежность. Ибо, хоть преданность его и была абсолютна, Хоакин Маренн любил Диор Лашанс так, как горы любят луны.

Вечно — и навеки порознь.

Диор подошла к окнам, рука к стеклу.

— Прошу прощения, — сказал Филипп. — Я не привёл бы вас сюда, знай я, что вам будет так скучно.

— Нет, это интересно. Просто…

Диор повернулась к Принцу, пожав плечами.

— Не совсем то, чего я ждала от всего этого.

— И я. Я намеревался провести этот разговор на площади. Признаюсь, я не вполне уверен, что о вас думать, Диор. Вы изрядно непохожи на большинство девиц, каких я знал.

— Что ж, а я не знала вовсе никаких принцев, так что…

Они слабо улыбнулись, и тишина повисла теперь меж ними под стоном насосов, шипением мехов, песнью стали о сталь.

— Полагаю, это место уместнее большинства, — вздохнула она. — Оно некрасиво. Но служит большей цели. Как служил бы и наш брак.

Принц кивнул, сделав несколько шагов к ней.

— Он не обязан быть вовсе без любви. Ни без крови.

— Вечный Король и его Несметный Легион сделают всё, что в их силах, чтобы помешать этому случиться. Так что нет. Он будет далеко не без крови, Величество.

— Если это идёт туда, куда, мне думается, оно идёт… вам, наверное, стоит звать меня Филипп.

Она глянула тогда вверх ему в глаза.

— И куда, по-вашему, оно идёт, Филипп?

Принц протянул руку, сапфировые глаза прикованы к ледяной синеве.

— Окажете ли вы мне честь стать моей невестой, Диор?

Она смотрела на него, стоя средь железной песни и запаха дыма. Этого принца города на краю бездны. Этого второго сына, никогда не предназначавшегося править. Всего того, о чём она никогда не просила. Чего вовсе не хотела.

— Никто из нас не волен выбирать карту, что сдаёт нам Бог, не так ли?

— Нет, не волен, — ответил Филипп.

— Ни долг, что с ней приходит.

Он кивнул, мягко улыбаясь.

— Ну и пара же мы.

Не с улыбкой, но со вздохом она взяла его руку.

— Полагаю, что так.