— РАССВЕТ БЫЛ НАШ.

— «Натиск» пылал, хребет его трещал, покуда он соскальзывал под волны. Пушки «Исчадия» смолкли, а «Дитя Тени» безвольно дрейфовало в тумане, и палубы его были устланы трупами. Диор стояла посреди всего этого, с расширенными глазами, забрызганная багрянцем. Но если не считать нескольких очагов сопротивления под палубами, битва была окончена.

— Победа! — крикнул капитан а Коннелл, вздымая алый клинок. — За Граааа-а-аль!

Клич подхватили, люди ревели, обнимались, выкликали имя Диор. Но как ни была она избита и истерзана, Грааль не тратила времени на торжества, спускаясь по скользким от крови палубам и возлагая алые ладони на своих раненых. Вид того, как она исцеляет умирающих, заставил наше сердце петь, и я знала, что вот в этом и будет наша величайшая сила в грядущие ночи. По правде, сеньор, число убитых в самой битве невелико. Большинство умирает после — кровопотеря и заражение уносят больше жизней, чем смертельные удары. Но если горстку Развязанных и сразили наповал в нашей стычке, то всякого раненого, что ещё дышал, теперь могла спасти святая кровь Диор.

Марин сотворила знак колеса, шепча: «Благодарение тебе, о Господи».

— Помогите!

Крик был слабым, едва не поглощённым грохотом волн.

— По-моги-и-ите!

Элайна стояла, упершись лапами в поручень, и гончая лаяла на море. Рейн побежала на корму, мы рядом с ней, вглядываясь в волны. Вдали, в нашем кильватере, мы увидели две фигуры — пригожего монсье с намокшими, чёрными как тушь локонами и огневолосую женщину у него на руках.

— Феба… — прошипела Принцесса, срывая с себя кольчужную рубаху.

Мы нырнули беззвучно, Рейн и мы, ударившись о воду как одно. Вместе мы поплыли — сквозь зыбь и пену, к машущему псарю. Хоакин, верно, прыгнул за борт, когда Феба свалилась в воду, — единственный в свалке, у кого хватило присутствия духа заметить её падение и силы — удержать её на плаву в её нагруднике. Но силы мсье Маренна теперь иссякали, ведьма плоти мёртвым грузом висела у него на руках, и кровь сочилась из жуткой раны в её глазу и черепе.

Мы добрались до парня первыми, подняв Фебу над водой, Рейн подоспела вскоре. Втроём, влача четвёртую, мы поплыли обратно к «Искательнице», и Развязанные собирались у планширей, покуда капитан а Коннелл бросал нам линь, а Элайна бегала паническими кругами. Мы ухватились, нас потянули из волн, мы поддерживали вес Фебы с помощью Хоакина. Кряхтя, мы перевалились через борт, окровавленная закатная плясунья распласталась на палубе подле нас. Диор опустилась на колени у Фебы, алая ладонь поднята и наготове. Но выстрел в голову был свинцовым, не серебряным, и раны ведьмы плоти уже затягивались.

Хотя, если б ей просто дали утонуть…

— Молодец, Хоакин, — выдохнула Рейн, отдирая от лица намокшую солёную косу.

Парень лишь кивнул, слишком измотанный для слов, выдавив усталую улыбку, покуда народ хлопал его по спине, а Элайна вылизывала ему всё лицо. Феба кашлянула багрянцем, перекатилась на живот, и кровь текла из её лопнувшего глаза, когда она простонала:

— Д-для лилейно-белой н-н-нордской пизды…

Псарь ухмыльнулся, похлопал Фебу по плечам. Хоть и почти скрытый под её мокрыми кудрями, звериный взгляд ведьмы плоти скользнул ко мне.

— Моя благодарность, маэбх'лайр, — прорычала она.

— Не за что, ведьма плоти.

Вздохнув с облегчением, Диор поднялась на дрожащих ногах, оглядывая омытую кровью палубу вокруг. Наша первая битва была славной, и победа далась нам не слишком дорогой ценой. Но все знали, что наша война едва началась.

— Она тебя знала.

Это говорила Рейн, вглядываясь в бурлящие волны.

— Тот Восс, что ускользнул в воду. Она знала, кто ты.

Диор кивнула, обратив теперь глаза к востоку. — Её имя Ройшин. Ройшин Рыжая. Она была одной из псов Дантона. Габ, Селин и я бились с ней на Мере в прошлом году.

— Она бежала, когда Велленский Зверь был сражён, — сказали мы, встав рядом с Граалем у планширя. — Мы полагали, Фабьен убьёт её за провал.

— Нет.

Все глаза обратились к Марин, когда она заговорила, и многие вздрогнули при виде её. Дитя, фарфоровая кожа и пригожее платье, насквозь пропитанное кровью её несчётных жертв.

— Лжец. Отступник. Чёрносердый слуга Бездны. Всем этим Фабьен Восс воистину есть. Но высококровных Железносердов не столь много, чтоб он отшвыривал их в приступе досады. Коли есть на этой земле некая ценность, какую тот кровавый тиран чтит дорого, то это родня.

— И она спешит ему рассказать, — шепнула Диор. — Что я здесь.

— Может, он уже знает, — ответили мы. — Фабьен может оседлать разумы своих слуг, коли пожелает. Кто скажет, не следил ли он за нами этим утром?

Марин кивнула, глаза её были жёстки и холодны. — Нам должно плыть в Августин со всею скоростью.

Капитан а Коннелл глянул тогда на небеса, что клубились мрачно и темно.

— Идёт буря.

Но Матерь Марин лишь улыбнулась.

— Мы и есть буря.

Был дан приказ, проведён спешный ремонт — «Искательницу» изодрали до костей пушки Восс. Хромая по бурлящим волнам, мы резали на восток, всё на восток. Мгла редела пред нами, солнце мертводня вползало выше, и сквозь завесу впереди, после месяцев в море, мы наконец, благословенно, узрели цель нашего пути.

Рейн взяла Диор за руку, шепча в серость:

— Элидэн…

Легендарная родина династии Августин. После столь долгих поисков прибыть к ней оказалось делом, по правде, мрачным: барашки волн грызли тёмные утёсы, сланцевые берега всё ещё были подёрнуты серым инеем. Лето ещё медлило, краткая осень даже не наступила, но снега Элидэна, казалось, как-то не до конца растаяли, и шквал с того берега был чудовищем — сплошь ледяные когти и мёрзлые зубы. И всё же по палубам «Искательницы» прокатилось ликование, барабанный бой удвоил темп, вёсла резали воду, как ножи.

— Что это? — спросила Диор.

Восторг угас, когда вопрос Грааля повторили среди людей. Мы увидели огни в мгле впереди — пару мерцающих янтарных свечений, столь густых, что они казались почти красными.

— Маяки? — предположил Хоакин.

— Нет, мсье Маренн. — Я качнула нашей головой. — Не маяки.

Диор остановилась, повернулась к нам. — Селин?

— Тиски. Они горят.

Мои слова разнеслись в тиши, и ни единого ликования не было слышно после. Сквозь мглу впереди они вставали — мрачные силуэты замков на вершинах утёсов, стерегущие северный и южный берега реки Бени, соединённые природным каменным пролётом. То были легендарные Тиски Филиппа — прибрежные крепости, что семнадцатый Император Элидэна возвёл, дабы защитить южный фланг своей столицы. Но когда «Искательница» резала сквозь брызги и зыбь, смрад смерти поднялся над вонью сернистых снегов и рассола, и все увидели, что некогда вздымавшиеся валы Тисков повержены, камни вычернены ещё горящими кое-где огнями, и те могучие крепости обращены в ничто, в выпотрошенные оболочки.

— Сладкие Матери-луны, — выдохнула Феба. — Вы только гляньте…

Мрачный ропот пробежал по палубам, Развязанные переглядывались испуганными глазами. Покуда мы гребли к устью Бени, мы увидели формы, встающие из вод, точно руки утонувших мореходов. Мачты, поняли мы. Мачты дюжинами — обломки великих кораблей, разбитых и разбросанных по дну залива, и изодранные паруса свисали саванами над трупами, устилавшими их палубы. На полотнищах мы видели единорога и пять скрещённых мечей дома Августин и мрачных белых во́ронов Крови Восс.

— Что, чёрт возьми, здесь стряслось? — шепнул Хоакин.

— Сапфировое Воинство. — Капитан а Коннелл сотворил знак колеса. — Флот Императора Александра. Величайший флот, какой когда-либо знал этот мир. Его больше нет.

— Восс заплатил за это дорого, — пробормотала Рейн, кивнув на во́роньи паруса.

— Бьюсь об заклад, он считает цену справедливой, — сказал капитан, глянув на разбитые форты наверху.

— А столица? — спросил Хоакин.

А Коннелл лишь покачал тогда головой, не зная больше прочих.

Все смотрели на Диор, что стояла мрачная и бледная на кормовом замке. Глаза её были прикованы к берегу, покуда «Искательница» резала всё ближе к устью Бени. Никто не знал, что ждёт нас вверх по той реке. Город в осаде? Столица в руинах? Вечный Король, уже воссевший на Пятисложный трон?

Мы проследили за её взглядом, и среди расщеплённых брусьев и изувеченных трупов мы увидели бледную форму, бредущую сквозь рассол. Мальчик, поняла я. Не старше двенадцати, ему было. Промокшая матросская одежда висела на его теле — бриджи до колен и шейный платок элидэнской желтизны. Он раздулся от долгого пребывания в воде, двигаясь по отмели спотыкающейся поступью слишком долго мёртвого. Мы смотрели, как он опускается на колени, вцепляется в другого мёртвого матроса и вонзает зубы в разбухшую плоть. Но когда мы проплывали мимо, тот мёртвый мальчик оторвал рот от своей трапезы, и прогорклая кровь сочилась с игольчатых клыков, и он уставился на Диор.

Он поднял руку, будто тянулся к Граалю. Диор подняла в ответ свою раненую ладонь. Ту ладонь, что исцеляла больных. Спасала умирающих. Алую Длань Бога.

И там, в том стылом, кровавом рассвете, мёртвый мальчик закричал.

Боже Всемогущий, это был ужасный звук. Раздирающий уши. Разрывающий сердце. Его холод омыл палубы «Искательницы» и пропитал всякую душу насквозь. Будто этот мальчик как-то знал — той изъеденной гнилью, разбухшей частью своего мозга, что вообще ещё что-то знала, — что, сколько ран она ни исцелила, сколько жизней ни спасла, его она спасти не могла.

Не старше двенадцати, ему было.

Диор стиснула тогда челюсти. Сжав раненые пальцы в кулак.

— Плывём дальше, капитан.

И мы поплыли. Сквозь то забитое трупами устье, в воды Бени за ним. Не было теперь разговоров на «Искательнице»; каждого держала хваткой виденная только что картина, и каждый гадал, что ждёт выше по реке. Ветер был холоден, как смерть, и это поразило нас странным; ибо хоть в Элидэне ныне и правило мрачное лето, инеи вдоль берегов Бени не таяли, и мёртвые деревья были убраны люстрами льда. Тяжёлые удары звенели, покуда мы резали вверх по реке, — песнь льда, что бился теперь о наш корпус. Не было в воздухе запаха гнили. Ни вони выкопанных трупов, ни плесневелых грибных сплетений. Лишь слабая вонь серы, поднимавшаяся теперь с запахом…

— Дыма, — прорычала Феба.

Ветер стал чудовищем, воющим и диким, и Развязанные обращали растерянные глаза к небесам. Тогда повалил снег; снег, будто лето было лишь сном. Мы скользили мимо сторожевых башен и застав, выпотрошенных и павших. Мимо рыбацких городков, сравненных с землёй. Запустение, и ледяные поля всё толще, и снега всё гуще.

— Д-Диор…

Грааль обернулась, когда мы заговорили, поражённая болью в нашем голосе. Глаза её расширились, когда мы подняли одну дрожащую руку, и тонкие струйки дыма поднимались с нашей кожи.

— Дерьмо, — выдохнула она. — Вода?

Марин кивнула, глянув за планширь. — Она преснеет, святое дитя.

— Ступай. Мы пристанем к берегу, как только сможем.

Мы сделали, как она велела, спустившись на главную палубу, мимо широкоглазых Развязанных. Наши гробы подняли снизу, мраморный ангел Марин лёг рядом с тяжёлым сосновым ящиком, что я держала в трюме; мы не желали оказаться запертыми под палубами, если «Искательница» пойдёт ко дну. Боль нарастала — огонь в нашей коже и страх в наших костях, и такова была власть реки, что мы не могли даже оставить позади нашего мотылька, чтобы он смотрел вместо нас. Марин кивнула мне, забираясь в свой саркофаг, и, с кожей в волдырях, с кровоточащими глазами, я опустилась в наш. Дрожащими руками мы задвинули крышку, под нами холодная земля и грубое дерево со всех сторон, и мы шептали благодарность Богу, покуда боль начинала стихать.

Но страх остался.

Мы не были вовсе бесчувственны, всё ещё способные обонять, слышать; надвигающийся запах опалённого дерева и горящей плоти, слабую песнь стали, бури и криков. Густеющий лёд бился о корпус, и сквозь тот алый аромат мы шли вперёд, ветер выл яростью, и над тем бездушным воплем мы услышали крик с кормового замка.

— Августин! — взревел Хоакин. — Августин!

Клич радости раздался в ответ — после столь долгого пути по морю наконец достичь её. Но вскоре пришли крики смятения, шёпотом — проклятия и молитвы. Боевая песнь росла громче, смрад резни поднимался, и мы сжимали кулаки, беспомощные в нашем маленьком деревянном ящике, не имея понятия, к чему приближаемся или что приближается к нам.

Грянули пушки, брусья разлетелись, «Искательница» содрогнулась. Мы слышали, как ревёт Диор, крики боли, оклики «Паруса по правому борту!», вой пушек «Искательницы» и лай псов покрупнее в ответ. Брусья разбивались, такелаж рвался, люди кричали в агонии, и мы стонали вместе с ними. Всё, что я сделала, всё, что я отдала, — и вот я здесь, бесполезная и никчёмная. Те мгновения были, думаю, тяжелейшими за всю мою войну. Те немые минуты, что казались годами. Запертая в том ящике, как червь, слепая, бессильная, вновь напоминаемая о том, чем я была на деле.

Не благословлённой, но проклятой.

Грохот, крики, гимн поющей стали росли громче. И под всем этим мы могли учуять его; такой поток крови, что то, верно, была река. Выше, глубже, острее, но не менее необъятный, поднимался смрад бойни, вонь смерти столь густая и спелая, что, казалось, поглощала нас целиком. И я знала тогда, что́ это мы чуяли.

Порченые.

Порченые в таком числе, что могли превратить весь этот мир в могилу.

Пушка гавкнула снова, дерево раскололось, полотно порвалось. «Готовьсь отражать!» — раздался рёв, и я молила Бога дать сил пройти через это. Над гамом, шумом, буйством мы услышали крик Диор, и наша кожа закололась от этого звука.

— Мужайтесь же! Бог сто́ит с на…

И тогда раздался треск, громовой и резкий. Хруст сотни деревянных рёбер, гром ломающегося хребта. Что-то ударило в правый борт «Искательницы», и я почувствовала, как наш гроб рвануло вбок, вдруг невесомый. У меня хватило присутствия духа вонзить наши когти в крышку, чтобы её не сорвало, и тогда я сама полетела — я и мой маленький сосновый ящик, кувыркаясь в воздухе, точно детская игрушка. Мы закричали тогда, зная, куда летим, — в реку, о святый Боже, в РЕКУ, — беспомощные ныне, лишь молиться. И тогда мы ударились о воду, и мир перевернулся кувырком. Голоса внутри меня вскричали, все они в ужасе, Вулфрик громче всех; отдать столь много, зайти столь далеко — лишь чтобы пасть здесь, в самом конце.

Вода хлынула в наш гроб, стремительная и потрясающе холодная.

С нашим последним вздохом мы воззвали к Богу в вышних.

И вниз, вниз, во тьму, мы погружались.