— ПАРУСА!

Крик расколол воздух, взмыв над грохотом волн, над лязгом колоколов.

— Паруса по правому борту!

Возглас повторился, прокатившись по нутру «Искательницы Рассвета», и каждое сердце вспыхнуло огнём. Мы с Диор взбежали по лестнице вместе с толпой прочего люда — наружу, в предрассветный холод. Медленный, нарастающий свет озарял море, укутанное туманом, и вскоре всякий, кто не сидел на вёслах, был на палубе, теснился у поручней и вглядывался в даль.

— Паруса!

Капитан а Коннелл стоял у штурвальной рубки с подзорной трубой и бранился, что сквозь мглу ничего не разглядеть. Диор встала подле него, окружённая стайкой Развязанных, своей верной ведьмой плоти и, конечно, своей Принцессой, чьи косы спутались со сна. Мы отступили в тень, а Рейн взяла Диор за руку, и Грааль крикнула к вороньему гнезду:

— Сколько их, Каллум?

— Трудно сказать, Святая Дева! Один, может, два! Оба галеры!

— Это корабли Императора? — взревел а Коннелл. — Какие цвета они несут, парень?

Повисла долгая полоса тишины, и Развязанные обменивались быстрыми взглядами. Если это были суда Александра, патрулирующие океаны за его столицей, то Император, верно, ещё держал город. Но если он уступил власть над своими морями…

— Во́роны! — пришёл ответ. — На снастях у них во́роны!

— Дерьмо, — сплюнула Феба.

Рейн взглянула на Диор, сжав ей пальцы. — Корабли Восс.

Вот, значит, и оно. Тот миг, к которому готовились все на «Искательнице Рассвета» и которого многие, как мы подозреваем, страшились. Развязанные Диор муштровались жестоко всё плавание, неутомимо, истово. Каждый теперь носил на шее золотой фиал, взятый из запасов Лилид перед тем, как мы покинули Мэргенн. Но если Бессердка наполняла те фиалы кровью закатных плясунов, то ныне в каждом было по нескольку драгоценных капель из запястья самого Грааля — довольно, чтобы вырвать раненого солдата из объятий Смерти.

Они сохранили силу своего прежнего рабства и, без сомнения, были грозны. Но люди на тех вражеских галерах тоже наверняка были порабощены — ветераны завоеваний Вечного Короля. На нашей чаше весов были Феба да мы сами, но на каждом из тех кораблей, верно, имелись высококровные Железносерды; одному Богу ведом их возраст и их искусность. А к исходу ночи мы были одним кораблём против двух.

Теперь мы видели и сдвоенные паруса, встающие из мглы впереди. Мы чуяли это среди команды «Искательницы» — подводное течение страха под их стоическими личинами. Сколь ни любили эти солдаты свою спасительницу, расклад двое на одного был ужасен, как горло ни режь. Мысль, что они уцелели в кровавом аду Дун-Мэргенна лишь затем, чтобы пойти ко дну у берегов Августина, прежде чем началась их истинная битва…

— Ваши приказы, Святая Дева? — спросил а Коннелл.

Капитан, команда, Развязанные — все смотрели теперь на Диор, чьи бледные локоны хлестали на ветру. Грааль глянула на Фебу, и ведьма плоти зашептала:

— Мужайся, Цветочек. Страх — яд в бою.

Рейн сжала руку Диор. — Бог плывёт с нами. Ты для этого и рождена.

Святой Грааль Сан-Мишона глубоко вздохнула, ища, быть может, какой-то силы в собственной крови. Она была потомком короля-воина, и это был её час — тот час из всякой саги, когда всякий великий полководец произносит некий величавый монолог, вздымая своих людей к подвигам отваги и резни. Сжав губы, с заалевшими щеками, Диор шагнула к поручню, глядя на море обращённых вверх лиц. Матросы и солдаты, все вольноотпущенники, чьи оковы разбила её святая кровь. Они её обожали — это было ясно, — каждый видел в ней дочь, сестру, мессию. И всё же то жуткое подводное течение…

И тогда она воззвала, и ветры едва не вырвали её слова.

— Говорят, трус умирает тысячью смертей. Храбрец — лишь одной. Говорят, кто боится проиграть, тот никогда по-настоящему не победит. Говорят, кто боится смерти, тот никогда по-настоящему не жил. Что ж, а я говорю — они сами не знают, о чём болтают. Потому что, глядя на те корабли, я скажу вам прямо сейчас: я обсираюсь со страху. И знаю, что большинство из вас тоже.

Низкий ропот пробежал среди людей. Но голос Диор тогда возвысился, и если прежде ветры едва не заглушали её, то теперь они, казалось, лишь возносили её ввысь.

— Но я говорю — страх не грех! Если ты не боишься это потерять, ты не станешь биться за то, что имеешь! Если ты не боишься умереть, ты не станешь биться, чтобы выжить! И если ты не боишься тех ублюдков и мира, что они хотят выстроить, ты не станешь биться за что-то лучшее! — Она указала теперь на те дальние паруса, оскалив зубы. — Вы видели, что они творят! Те ямы, что они забили костями в Мэргенне! Тех младенцев, проданных, как скот! Они хотят, чтобы мы стояли на коленях! Они хотят, чтобы мы так боялись биться, что не посмеем биться вовсе! Но больше, чем смерти, я боюсь поражения! Ведь если мы сразимся здесь нынче, мы можем потерять жизни, но если мы побежим — мы потеряем наш мир! А в нём ещё есть ради чего сражаться! Ты! Каллум а Садбх!

Дюжий малый в кольчужном хаубергоне моргнул, когда Грааль воззвала к нему.

— За что ты сражаешься?

— За мою жену, Святая Дева, — выкрикнул он наконец. — За мою милую Маэру.

— Гэлен? — спросила Диор, обращаясь к другому. — За что сражаешься ты?

— За моих сыновей, Святая Дева. За Олли и Шона.

Диор спустилась с кормового замка, расхаживая теперь среди своих Развязанных. И хотя голос её ещё дрожал, мы поняли, что не от страха, а от воодушевления. Она звала каждого по имени, десятки за десятками, спрашивая каждого, что ему всего дороже. Жёны и сёстры, сыновья и дочери, месть и справедливость — всё было названо, и огонь в каждом разгорался с каждым окликом. Покуда наконец Святой Грааль не дошла до пригожего монсье с резкими скулами и чёрными, как тушь, локонами, с голодным топором в кулаках.

— Хоакин Маренн? За что сражаешься ты?

Псарь коснулся золотого фиала на шее и возвысил голос.

— Я сражаюсь за ту, кто вырвал меня из неволи! Кто освободил моё тело и спас мою душу! — Хоакин впился в неё взглядом, опускаясь на одно колено. — Я сражаюсь за Грааль!

Тогда преклонил колено и другой, выкликнув её имя: «Сан-Диор!» Десятки последовали за ним, колотя кулаками по её гербу, по своей груди, по щитам, покуда всякая душа на палубе «Искательницы» не взревела в голос.

— За Грааль!

— ЗА ГРААЛЬ!

Диор стояла среди них, и слёзы наворачивались ей на глаза, когда она встречала взгляд каждого. Она прекрасно знала, чего теперь от них просит. Но знание, что просить вовсе не нужно, горело ярче, и взор её встретился теперь с взором а Коннелла.

— Правьте на врага, капитан. Полным ходом.

Приказ повторили вслух, оклик зазвенел по палубам, барабаны забили чаще в нутре «Искательницы», и вёсла её резали воду в лад. Диор пробралась сквозь своих ревущих людей обратно на кормовой замок. Феба уже окровавила себя — багряный мазок поперёк глаз. Ведьма плоти сделала то же теперь для Диор, для Рейн — благословение её языческих богинь, дабы оградить девушек от вреда. Среди Развязанных Диор обнажались клинки, лезвия били по щитам в лад с боем боевого барабана, что гнал нас вперёд, вперёд, и, словно по велению самого Бога, ветры окрепли нам в спины.

Распустились паруса, полотнище с гербом Грааля натянулось туго. Мы неслись на головной корабль — стройную галеру по имени «Дитя Тени». Ветер был нам на руку, враг шёл медленнее нас, и надежда а Коннелла была ясна: что мы управимся с первым недругом, прежде чем подоспеет его собрат. Я пылала обещанием грядущей битвы, голод и жажда крови вздымались вместе с биениями сердец вокруг нас. Но из вороньего гнезда тогда взлетел крик, принёсший ветру новый холод.

— Ещё паруса! Теперь три! Третий по правому борту!

Мрачный ропот пробежал среди людей, и лицо а Коннелла обескровело. С верой, удачей и благословением ветра корабль наших размеров, быть может, и сумел бы шустро сновать меж двумя врагами, склонив расклад чуть в нашу пользу. Но теперь нас столь жестоко превосходили числом, что, признаюсь, даже моя вера начала колебаться, и я обратила мёртвые очи к небесам и шепнула:

— Ты хочешь, чтобы мы пали?

«Имей же веру».

Слова прозвенели в моём разуме, в разумах всех собравшихся, и каждый искал говорившего. Опустив взгляд на палубу, разомкнув губы в изумлении, Диор увидела, что Матерь Марин наконец покинула затвор своей каюты и стоит среди Развязанных. Моя Приори всё ещё была облачена в детский наряд — кремовый шёлк и светлые кудри, точно кукла из волшебной сказки, обретшая дыхание и жизнь. Вид её средь этих солдат был столь несуразен, что мог бы показаться смешным, не гори в её очах чёрный огонь.

— Имейте веру, все вы! Бог Вседержитель стои́т с нами в сей день!

— «Искательница Рассвета» неслась вперёд на блокаду Восс, ветер выл ей в спину. Марин пробралась наверх, на кормовой замок, и низко поклонилась Диор. Наша Приори всё ещё казалась малой, хрупкой, и тени голода и усталости были вычерчены у неё под глазами. Солнце поднялось теперь сполна, и все мы, кровная родня, оттого ослабли. И всё же взор её ещё пылал.

— Сладкое и святое дитя. Готовы мы стоять, дабы служить тебе.

А Коннелл повернулся к своему первому помощнику — щербатому старому морскому волку по имени Хёрли.

— Зарядите пушки картечью. По правому борту. Развернёмся в последний миг, дадим залп, чтобы их размягчить, прежде чем сойдёмся.

— Держи огонь наготове, капитан. Но не спускай его покуда.

А Коннелл моргнул, глядя на Марин. — Коли мы намерены брать их на абордаж…

— Не будет в том нужды. — Марин кивнула на два надвигающихся судна. — Команды «Натиска» и «Исчадия» — народ бывалый, и средь них есть высококровные медии. Прибереги свой огонь для часа, когда они сойдутся вплоть.

— Откуда вы всё это знаете? — спросила Диор.

Наша Приори подняла глаза на Грааль и улыбнулась, холодно, как зимняя глубь.

— Мы их чуем.

Марин глянула на Фебу, и глаза её блеснули. — Береги её в сей день, Фиаин дахтр.

Она вновь обратилась к «Дитяти Тени».

— За мной, Лиат.

Мы кивнули, и голоса внутри нас были теперь бурей. — Oui, Матерь.

И тогда настала тишь; краткий миг, когда даже ветры, казалось, смолкли. Диор глядела неуверенно, оборачиваясь то к своей ведьме плоти, и рука Рейн легла на её серебросталь. Но Марин не замечала ничего, закрыв глаза, и кудри её хлестали в шквале. И с мягким шорохом ткани, со слабым багряным выдохом она разлетелась на куски.

Багряные крылья затрепетали, взмывая ввысь, — последние крохи её силы, пущенные в ход. Будь она сыта сполна, тех мотыльков были бы тысячи, каждый — капля её древней крови. Но так изголодалась Марин за наше плавание, что их было лишь несколько сотен, рвущихся вверх, в омытые бурей небеса.

— Бог да пребудет с тобою, Диор, — сказали мы. — Да хранит тебя нынче небесное воинство.

Грааль открыла рот, чтобы заговорить, но мы уже исчезли, разлетевшись по швам, как сделала это Матерь. После наших уроков с Диор мы изголодались ещё пуще Марин, и лишь сотня или около того кусочков нас вилась вверх, и сознание дробилось — буря багряных крыльев и мерцающей мысли, и сердцевина нас крепко держалась за порыв, коему мы должны были следовать. И мы следовали ему — через океан, в кильватере Марин, и воющий ветер гнал нас вперёд, к «Дитяти Тени», к людям на её палубах, к порабощённой плоти, и острой стали, и очам, горящим рвением Вечного Короля.

Они вскричали, завидев нас, пуская бесполезные стрелы и швыряя бессмысленные копья. Будь они вооружены огнём, то могли бы нас ранить, но это были солдаты, что сражались за вампиров, а не против них. И оттого мы не потеряли ни капли, роясь к грот-мачте и вновь обретая облик на поперечной балке. Присев там, точно прислужница смерти, глядя на людей, коих должны были прикончить, мы стянули шарф и зашипели:

— Вы все сейчас умрёте.

Но сама Марин не тратила времени на игры разума — сотни мотыльков вились сжимающейся спиралью к самому сердцу главной палубы. И там она сгустилась, багряная буря, обретшая форму, — та кукла с мёртвыми глазами в своём пригожем кремовом платье. Рабы Восс понятия не имели, что видят, — ни один из них прежде не бился с Эсаной. При виде её широкоплечий головорез со свиными глазками зашипел сквозь чёрные, как смола, зубы:

— Какого дьявола…

— Не дьявол я, — ответила Марин. — Я — собственное чудовище Господне.

— И с горящими очами Приори Верных простёрла руки.

Последняя Лиат прервала свой рассказ, и взор её затерялся в чёрных водах перед ней. Жан-Франсуа продолжал писать, перо стремительно скребло по странице. Но молчание тянулось, точно нить рубиновой красноты меж разомкнутых губ и рассечённого горла, и всё же Селин была нема.

— …Мадемуазель Кастия?

— Я слышала сказания, — сказала она наконец. — О старейших моей веры. О страшных деяниях, какие способен сотворить истинный мастер сангвимантии. Я видела силу, что Вулфрик являл в годы, что я провела подле него. Но хоть мой мастер был и стар, и могуч, против Марин он был мальчишкой. Дитя выводка самой Иллии. Восемьсот семьдесят шесть лет — её счёт на этой земле. Я слышала легенды о Багряном Крестовом походе, но она его прожила. Войны Крови. Падение Шарбурга. Марин, Матерь Чудовищ, пережила их все.

Когда она вздымала руки, рабы вокруг неё подняли иззубренные в боях клинки. Все они имели вид ветеранов — котты, расшитые вычурными во́ронами, наплечники, выкованные подобно скелетным кистям. Сколько они служили Фабьену, гадала я? Сколько лет были его марионетками? Преклонили ли они колено по своей доброй воле? Или были сродни тем солдатам, что Диор спасла от Никиты? Влачимым против воли на службу Падшему?

— В конце концов, полагала я, Бог рассудит их по справедливости.

— Марин раскрыла ладони, растопырив пальцы. Краткий миг минул над «Дитятей Тени»; воздух будто замер, и каждый солдат ахнул, хватаясь за горло. И тогда Приори Верных сжала свои маленькие кулачки, и каждый раб на той палубе извергся.

Жан-Франсуа выгнул бровь. — Извергся?

Селин кивнула, тяжело сглотнув. — Это единственное слово, каким я могу описать то, что мы видели. Хотя, по правде, оно мало воздаёт должное… ужасу этого. Сангвимантия в основе своей — дар управлять собственной кровью: чуять её, перекраивать, владеть ею. Но мастера искусства способны владеть и чужой. И, глядя онемело, я видела, как кровь каждого человека в поле зрения Марин хлынула из всех отверстий их тел — изо ртов, носов, ушей, глаз, — вырванная из самих их жил и взметнувшаяся в просолённый воздух.

— Мы изголодались на «Искательнице», и мой голод к тому часу был близок к муке. Я гадала, сколь же скверно было моей Приори; слишком живо помня ту жажду, с какой она едва не уничтожила меня. Теперь у меня был ответ — глаза мои расширились, когда те фонтаны крови брызнули из жил тех несчастных глупцов в саму Марин. Смрад крови, мочи и нутра расписал воздух, багрянец рвался вверх и наружу из людей, жилы лопались, кожа сдиралась, ногти трескались, и остатки их швыряло змеистыми лентами в небо и расплёскивало по палубе у их ног.

— Сотни убиты во мгновение ока.

С кормового замка раздался крик — жестокий господин с мраморной кожей и волосами чёрными, как смоль, оскалил острые клыки, вздымая клинок. Уж точно Железносерд.

— Несите огонь! Спалите её!

Но мы уже неслись, брошенные, как нож, прямо в горло тому Восс. Голод в нас взревел, и ему вторил далёкий пушечный гром, хор душ внутри. Рассекая мои ладони, мы выковали наш клинок, наш цеп, истратив последнюю нашу кровь на их сотворение. Железносерд изготовил свою сталь, и полудюжина матросов вокруг него тоже — суровый капитан и горстка громил, твёрдых, как гробовые гвозди.

Я ощутила тогда руку Вулфрика у себя на плече, направлявшую мою работу мечом, как делал он минувшими ночами, — мой давний мастер был теперь всегда близ моей поверхности. Он ненавидел меня больше всех прочих во мне, но в конце концов не желал мне здесь смерти — его душа окончила бы в аду вместе с моею. И вот вместе мы плясали, как когда-то в Приории Сан-Ива, его искусство, моя рука, наш меч резал воздух, и горла вскрывались, и животы вспарывались настежь.

Железносерд был лишь юнцом, но всё же бился со всею яростью чудовища, защищающего свою вечность. Мы рубили его людей, двигаясь под напев неслышимого гимна, сыгранного на незримых клавишах. Наш кровавый клинок разбился, как стекло, о железо его кожи, но дело было сделано. И, проскользнув мимо его сломленной защиты, мы змеёй взвились ему за спину, пальцы вонзились ему в плечи, а клыки — в горло.

Звали его Маэль. Рождён сыном сапожника в городе Изабо девяносто семь лет назад. Убит внучкой Морганы Восс, дочери Фабьена. Моей дальней родственницей. Маэль не считал себя злом, ни это вторжение — жестокостью. Он считал, что править — их право, право этих детей Вечного Короля. Скорбел ли пахарь по своим коровам, ведя их на рынок? Не набивал ли пастух себе брюхо ягнятиной?

Всё это я узнала за то, что было бы одним ударом сердца, бейся ещё сердце Маэля. Но грудь его была недвижна и безмолвна, когда я пила его последнюю каплю, и тело его распадалось, и душа срывалась с якоря, влекомая вниз — присоединиться к прочим во мне. И, стоя в его пепле, с изуродованным ртом, отдёрнутым от окровавленных клыков, я прошипела единственную истину, на какую могла ещё положиться.

— Этой кровью обретём мы жизнь вечную.

— Véris.

Я открыла наши глаза. И там, на омытых кровью палубах, стояла Марин, окружённая трупами. Сотнями их. Она была залита с головы до ног, всё тело её было расписано багрянцем, кроме тех очей, чёрных и бездонных, как бездны ада. И, глядя на меня через ту бойню — ужасающая и абсолютная, — Марин лишь улыбнулась.

— Теперь мы пробудились, Лиат.

Воздух затрещал, далёкий пушечный гром вздымался на ветру. Глянув по правому борту, мы увидели, что «Искательница Рассвета» сцепилась с «Исчадием», и обе галеры били друг друга в борта. «Натиск» тоже надвигался — крупнейший в флоте Восс, — и мы видели Диор на кормовом замке «Искательницы», как она ревела, покуда её Развязанные готовились к абордажу.

— Мы должны…

Но Марин уже исчезла, вновь раскинувшись роем крыльев — теперь не сотнями, а тысячами мотыльков. Мы последовали за ней, разлетевшись по швам и взвившись над океанской зыбью, оставив позади выпотрошенное Дитя с её багряными палубами.

Пистолетный дым и чёрный игнисов огонь, сверкающая сталь и громовые барабаны, кричащие люди и брызжущая кровь — вот ад, в который мы низверглись. Были заброшены крючья, железные кошки впились в борт «Искательницы», подтягивая «Исчадие» вплоть, чтобы взять на абордаж. Бой кипел исступлённо, щиты раскалывались, клинки щербились, животы вспарывались, головы сносились. Грааль была на корме, Феба стерегла лестницу, что вела на её замок, по локоть в багрянце. Мы видели двух высококровок в свалке — громадного головореза с могучим боевым молотом и проворного стрелка с парой колесцовых пистолетов, — оба Железносерды, и руки их сочились убийством, а глаза — ненавистью.

Бой шёл почти вровень, но «Натиск» уже подходил, и крючья его были готовы. И хотя Вечный Король хотел Диор Лашанс живой, безрассудство, с каким эти морские псы вели натиск, говорило нам, что они и понятия не имели, с кем на деле столкнулись.

Залп картечи разнёс борт «Искательницы», раздирая дерево и плоть. Диор и Рейн нырнули в укрытие, Феба взревела, приняв на себя всю силу заряда. Ведьму плоти нельзя было убить ударом без серебра, но это не значило, что она была неуязвима для вреда, — её левая рука была изодрана до кости, бок ободран до рёбер. Горянка рухнула на одно колено, когда «Натиск» забросил свои крючья. И сквозь свалку шагнул тот громадный Железносерд, оскалив клыки, вздымая боевой молот высоко.

Диор вскрикнула, и голос её едва не потонул, когда «Натиск» врезался в левый борт «Искательницы». Феба вскинула предплечье, и кость хрустнула, когда молот опустился. Но хоть она и отвела удар, головорез бился не один — тот стрелок Восс вскинул теперь два колесцовых пистолета и спустил курки.

Первый выстрел пробил Фебе плечо, крутанув её вбок в брызгах багрянца. Но второй был верней — поразил ведьму плоти в глаз и вынес затылок. Диор закричала снова, Рейн отшатнулась, забрызганная кровью и мозгом. Тело Фебы перевалилось через поручень и рухнуло в бушующие воды, а тот головорез ринулся к девушкам. Он не ведал, кто они, да, казалось, и не заботился — знал лишь, что Диор как будто была неким вожаком в нашем сброде.

Диор знала, что не готова биться здесь, что её сангвимантия — ничто против этой бури. Вместо этого она схватила меч Рейн. Проведя кулаком по всей его длине, Грааль вскрикнула, но дело было сделано — серебросталь помазана её кровью. И, обернувшись, Рейн вскинула клинок навстречу несущемуся вампиру, сузив глаза в ножевые порезы.

— En garde⁴⁶.

Железносерд был быстрее, сильнее, не боялся стали. Но истинным мечником он не был; привык, что одни лишь рост и сила приносят победу. Но в этот день он столкнулся с противницей, обученной Chante-Lames Монфора, вооружённой серебросталью, благословлённой кровью Отпрыска Небес. Когда Рейн отвела его первый удар, отбила второй стремительным выпадом ему в лицо, Железносерд узнал, как мало стоят рост и сила.

Серебросталь рассекла ему щёку — простая царапина для дитяти Восс. Но когда кровь Диор коснулась его плоти, он отпрянул, и глаза его расширились. Мы услышали звук, хотя не просто звук, а… ощущение. Будто вся земля содрогнулась, а затем застыла. И тогда родился огонь, достаточно жаркий, чтобы расплавить клинок ангела, и забурлил, бело-раскалённый, по коже того Железносерда.

Он закричал, в агонии, пузырясь. Огонь поглотил его лицо, его кафтан. Мёртвая плоть занялась, как трут в утраченные летние дни. И вот голова его свалилась с плеч — позвоночник рассёк клинок в руке бастарда Девятимечной.

— Молодчина, моя девочка, — выдохнула Диор.

Рейн ухмыльнулась, крутанув окровавленный клинок. Но победа Принцессы была недолгой. Едва пепел её недруга осыпался на палубу, как в свалку вступили новые Железносерды — прыгая с «Натиска» и приземляясь на кормовой замок. Их было ещё трое: одноглазый разбойник в капитанском плаще, малый с брюхом, как пивная бочка, и проворная женщина в охотничьей коже, с рыжими волосами, заплетёнными в косы убийцы. Эта последняя показалась нам знакомой, хоть в хаосе мы её и не признали, всё ещё взвиваясь к свалке вслед за Марин, отчаянно стремясь добраться до Диор, прежде чем эти новички её срубят.

Принцесса встретила капитана, но пивное брюхо выхватил два ножа, и он с рыжей женщиной обошли меч Рейн с боков. И, не имея иного выхода, Диор выбросила вперёд руку.

Кровь брызнула яркой дугой, но вампиры были слишком проворны, плясали под каплями, смыкаясь стремительно. Стиснув зубы, Святой Грааль Сан-Мишона выманила ещё крови, и та сгустилась, отвердела, выкованная её волей в клинок из сочащегося багрянца.

Пивное брюхо шёл вперёд, не дрогнув, не понимая, что видит. Но рыжая женщина тогда замерла, щурясь сквозь чёрную игнисову мглу, сквозь пляшущие угли, сквозь пистолетный дым, и глаза её расширились, когда она наконец шепнула:

— Лашанс.

Теперь мы её узнали — недруга из прошлой жизни. Мы могли представить её среди собратьев, как мы дрались на Мере, как Габриэль и Диор отправили Дантона Восс в ад. Ибо это была одна из псов Велленского Зверя, пережившая и смерть своего господина, и немилость его отца, и служившая теперь, как видно, в его флоте.

— Ройшин… — шепнула Диор.

И тогда явилась Марин.

Багряная буря поглотила палубу. Мы услышали, как вскрикнуло Пивное Брюхо, как сталь Рейн ударила о сталь мёртвого капитана. Мы низверглись тоже, сотни капель, вновь сливаясь в одно, прорезая бойню и входя капитану в спину. Железносерд пошатнулся, дымящаяся рана была прорезана сквозь его хребет нашим клинком. И вздох его боли стал криком, когда помазанный клинок Рейн рассёк ему кожу, и тело его вспыхнуло пламенем.

Битва оборачивалась, Железносерды падали, и люди Диор резали их ломающихся рабов, точно ножи. И в самом сердце той кроворазумной молотилки, где люди бились, кричали и умирали, Ройшин Рыжая глядела на Диор, шипя сквозь клыки холодное обещание:

— Мой Король скоро тебя увидит.

И, обернувшись, Железносерд нырнул в воду, точно копьё.