— Что ж. — Жан-Франсуа прочистил горло, обмакнул перо. — Дерьмо?

Последняя Лиат глядела за реку, бледные губы изогнулись.

— Поэт вдобавок к летописцу. Вы создание многих талантов, маркиз.

— Поберегитесь, мадемуазель Кастия. — Вампир многозначительно глянул на своих рабов, что всё ещё стояли с факелами наготове. — Беседа наша покуда была довольно приятной, если учесть всё. Мне было бы жаль, окончись она слезами. Или криками.

Последняя Лиат улыбнулась.

— Я бы определённо предпочла одно другому.

— Как же вы уцелели? — потребовал летописец. — Погружение в пресную проточную воду сулит гибель любому из нашего рода, Железносерд он или нет.

— Мы всё ещё были внутри нашего гроба. — Селин пожала плечами, чёрные глаза устремлены на бегущие меж ними потоки. — Мы, кровная родня, можем в них пересекать реки. Похоже, в них же нас можно и потопить. Формальность, полагаю, но не та, на какую мы стали бы пенять. И всё же, когда те воды хлынули внутрь и тьма поглотила нас, мысль, что мы не уничтожены, принесла мало утешения. Мы могли быть в безопасности внутри нашего гроба, но покинуть его уж точно не могли. И когда он с глухим стуком улёгся на дно Бени, мы знали верно и истинно, что попались.

Этой мысли хватило бы, чтобы навести ужас, но хуже было знание, что битва всё ещё бушует над головой, а у нас нет способа помочь Диор. Я не имела понятия, как глубоко мы погрузились, но падали мы далеко. И хоть мы и слышали приглушённые пушки, крики, мы не имели понятия, что происходит, кроме того, что судьба мира и всякой души в нём висит на волоске.

И там мы лежали. Совершенно, полностью беспомощные.

«Глупица».

Голос его эхом отдался в моей голове; наставник, мастер, чудовище.

«Не сейчас, Вулфрик», — прошипела я.

«Если не сейчас, то когда?»

Требование прозвенело в моей тьме, в моём черепе. И хоть тело моё ещё было погружено в ту водяную гробницу, я ощутила, как стены вокруг меня пошли рябью.

Земля сдвинулась у меня под ногами.

Всё вокруг меня расплеталось…

Не могу сказать, Вулфрик ли творил свои дары. Порождение моего собственного страха? Бред, или морок, или нечто меж ними? Но я обнаружила, что стою в сердце огромной залы. Залы, выстроенной лишь моим разумом. Стены были круглыми, точно у некоего великого собора, сплошь из панелей сверкающего серебра — тысяча зеркал, тысяча отражений.

И с каждой яркой поверхности на меня смотрело его оскаленное лицо.

«Долго ль, покуда признаешь, что сие тебе не по силам?» — потребовал он.

«Никогда», — ответила я.

«Сколькими разными способами способна ты потерпеть крах?»

«Мера наша не в том, сколь часто мы спотыкаемся. Но сколь часто встаём».

«И как же ты восстанешь из этого?» — прошипел он, кипя за стеклом вокруг меня. «Станем ли мы ждать тут, внизу, покуда эти доски сгниют, а плоть смоет с наших костей?»

Он бил кулаками по тем зеркалам, и стекло шло рябью под его ударами. Но как ни была я напугана, как ни печалилась тому, чем мы стали, я стояла пред ним во весь рост.

«Мои кости. Моё тело. Я одолела тебя».

«Ты предала меня».

«Не более, чем ты — меня. И мне жаль об этом. Но мастер теперь я».

Вулфрик отступил, утонув обратно за теми посеребрёнными поверхностями. Но другой голос раздался тогда в том соборе моего разума, чёрный и кипящий ненавистью.

«Ты не мастер ничего».

Я вздохнула, обернувшись теперь к новоприбывшей, что вставала в зеркалах за моей спиной.

«Принц Алина. Как любезно с вашей стороны присоединиться к нам».

Душегубица смотрела на меня из-за отражений — ещё одна душа в моём хоре. Глаза её были пустой вечностью, мысли холодны, как жизнь, прожитая без любви.

«Отец мой обратит в руины твои мечты, дитя. И когда взор его падёт на тебя, на щенка, что убил его дочь, грянет ад, за кото…»

«Молчи, шавка», — прошипел Вулфрик, костяшками колотя теперь по зеркалам напротив Алининых. «Не тебе здесь говорить. Ступай обратно во тьму, где твоё место».

«Звать меня шавкой?» — рассмеялась Алина. «Тебе, что бежал из павшего Шарбурга?»

«Шавка и более того. Холуй. Подлиза. Орудие Бездны».

«Ах, милый Вулфрик». — Душегубица склонила голову, улыбаясь остро и злобно. «Сколь немощен твой огонь. Сколь никчёмна твоя ярость. Ты и твои Отступники жаждали выпить весь мир досуха. Какова ирония — найти тебя выпитым здесь, внизу, подле меня».

«Тихо. Оба».

Тишина пала, когда я выплюнула приказ, но, увы, длилась она недолго. Ещё одно лицо задрожало, обретая чёткость средь тех зеркал, ещё один голос поднялся в этом соборе моей души — Дмитрий Дивок, угрюмый, тихий, ноющий, как всегда. «Так вот как всё кончается?»

«Боже на небесах, прекрати своё блеяние, а?» — выплюнул Вулфрик.

«…Или что?»

«Молчите, вы оба», — выплюнула Алина.

«Прошу прощения, мадам, к вам разве кто-то обращался?»

«Не смей говорить со мной таким тоном, щенок. Я твоя старшая и твоя…»

Ещё лица колыхнулись в чёткость на серебре тогда, ещё голоса поднялись в тиши; смятение вздувалось в той огромной зале, в той чёрной гробнице под водой, колотя по серебру и грозя захлестнуть всё, чем я была.

«Не может же всё так кончиться, верно? Боже, неужто после всего, что мы свершили?»

«Я не уйду тихо в ту долгую тьму, клянусь в том».

«Худородное, козье отродье шлюхино. Будь мы во плоти, я содрала бы…»

«Что ж, мы не во плоти, так ведь? Так что не соизволите ли вы все заткнуть свои окаянные…»

«МОЛЧАТЬ!»

Мой рёв прозвенел во тьме, и зеркала задрожали. И хоть много душ было в том жутком хоре, собор, в коем они пели, был мной. Гомон затих, зеркала опустели от обвиняющих лиц, тишина воцарилась в моём черепе. И в той тиши, на тех серебряных панелях, единственное лицо проступило в бытие, обрамлённое золотистыми локонами.

«Мы умрём?» — прошептала Викторина.

«Вероятно».

«…Мы попадём в ад?»

Я вздохнула тогда. Не осталось во мне довольно, чтобы лгать.

«Определённо».

Гроб качнулся, удар сотряс остов вокруг нас. Ужас наполнил нас тогда — мысль, что ящик может сломаться, и не останется ничего меж нами и рекой. Но раздался ещё удар, сильнее, а за ним — приглушённый водой голос, и мы почувствовали, как нас поднимают, вверх, вверх, из той адской тьмы. Голоса внутри меня вдруг вновь стали смятением; облегчение, ликование, бесформенный гомон наполнил собор нашего черепа. Яркий свет расколол тогда нашу тьму, и та зала зеркал вокруг нас разлетелась, когда наш гроб опрокинули, выплеснув нас и волну ледяной воды на укрытый снегом берег.

Грубые руки вздёрнули нас, и наше сердце сжалось, когда мы узнали его в омытом дымом свете.

— Хоакин…

Парень кивнул, бледный и мрачный. Его гончая Элайна бегала кругами, лая от тревоги. Хоакин промок, губы и ногти посинели от речного холода, но всё же…

— Ты спас нас.

— Поблагодаришь позже, мадемуазель Кастия. Грааль нужна ты теперь.

Упоминание Диор стряхнуло последний след оторопи с наших костей. И, отдёрнув занавес мокрых волос с глаз, мы оглядели берег, на коем стояли, разбитые причалы и пристани, осознав наконец, где мы.

— Слава Богу… — выдохнули мы.

Огромная метрополия, дух захватывающая в размахе. Мы видели Рив-Сюд за скованной льдом рекой — могучее промышленное горнило, изрыгающее дым в небо. Мы стояли на берегах Рив-Нора, обители простого люда города, соли его земли. А в центре, на великом острове посреди мёрзлых льдин Бени, стоял Рив-Кёр — бьющееся сердце столицы. На неприступных утёсах он высился; вздымающиеся валы белого камня, мили в измерении. За теми древними укреплениями мы видели златостеклянные шпили прославленного Cathédrale de Lumière⁴⁷, башни Château Impérial. То был великий Августин, сердце и душа имперской власти на земле. Но хоть эти стены и стояли ещё с тех пор, как Сан-Максимилль вёл свою войну за объединение, прежде чем его сыновья и внуки выковали его Пятисложный трон, мы видели сквозь клубящуюся мглу и дым…

— Весь этот город в жопе, — сказал Хоакин.

Псарь говорил правду. Сквозь падающий снег мы заметили пожары, бушующие по Рив-Нору; по меньшей мере часть древней метрополии была в огне. Рив-Сюд был совершенно опустошён, его могучий порт сравнён до самой ещё мёрзлой кромки воды. Все, кроме одного, великие мосты, связующие Рив-Кёр с берегами, были снесены — разнесены в щепу тем, что, верно, было кулаками самого Бога. Один лишь тот мост стоял — великий пролёт из бледного камня и широких арок, последнее звено от Рив-Кёра к нашему северному берегу.

Единственный оставшийся путь в сердце города.

Чёрный дым змеился вверх к небесам, и хоть солнце ещё не село, вся метрополия была окутана тьмой и холодом, глубокими, как ночь. Но сквозь мглу и иней, средь раскинувшихся вокруг нас портовых зданий, мы могли видеть бегущие фигуры, слышать слабую песнь стали и крики умирающих. Битва бушевала на этом северном берегу — великая сила, бледная, бескровная и гнилая, теснилась по улицам к тому последнему мосту, а оттуда — к сердцу столицы.

— Семеро Мучеников… — выдохнули мы.

Вампиры.

Вампиры в числе, какое нам и не снилось.

— Хоакин, я нашёл её!

Мы обернулись на крик, увидели, как один из четырёх Каллумов выныривает из Бени, рыжие волосы прилипли к его щекам, когда он крикнул: «Гроб малышки, он здесь, внизу!»

— Диор послала нас найти вас обеих, — сказал Хоакин, поворачиваясь ко мне. — Она бьётся с Фебой и остальными, пробиваясь к мосту. Но Мёртвым, кажется, нет числа, и если они достигнут привратной башни прежде нас…

— Мы будем отрезаны. — Мы стиснули челюсти, вонзая ногти в ладони и пуская багрянец течь. — Приведи Матерь Марин, храбрый Хоакин. Я помогу Граалю.

Псарь кивнул, бредя по воде к Каллуму. Не оглядываясь, мы метнулись через разбитые причалы в путаницу узких улочек. Мы могли слышать голос Диор, слабо звучавший над хором стали и криков, и наши сапоги скользили в свежевыпавшем снегу и липкой красной слякоти. Кровь омывала булыжник у нас под ногами, и проулки и улицы, по коим мы бежали, были забиты трупами. Я была выбита из равновесия, неуверенна, ввергнута в битву, уже наполовину отыгранную, без истинного понимания её очертаний. Я знала лишь, что Грааль — в самой гуще, и потому в ту гущу мы и ринулись.

Те следующие часы были хаосом, летописец. У меня поистине нет слов, чтобы вместить всё, что я видела и сделала. Когда мы бились в битве при Дун-Мэргенне, всё было резнёй и дикостью, оглушающим движением, но линии боя хотя бы были ясны — наши войска врезались внутрь, в обороняющихся Дивоков, а легионы Восс врезались в нас с тыла. Но в тот алый день в Рив-Норе линий не было вовсе.

Улицы были извилисты, доходные дома высоки — всё к тому, чтобы помешать вторгшейся силе держать направление. И всего в квартале от речной кромки каждая из тех улиц была попросту затоплена — отважными людьми в золотых коттах Александра III, горожанами, бегущими спасать жизни, и ордой порченых, какой мы никогда не видели.

Число их казалось немыслимым. Бесконечная гнилая река, рушащаяся по проулкам, кувыркающаяся, скребущаяся и швыряющая себя через крыши. Ни порядка, ни лада, ни смысла в этом, казалось поначалу, не было вовсе. Ни стройных рядов людей, ни упорядоченных вылазок в свалку. Лишь массы тел, бьющиеся, рушащиеся и молотящие друг друга, когти рвут и клыки пронзают, и пожары пылают, и обрывки писания взмывают над криками, и вспышки серебряного света пронзают мрак. И кровь, маркиз.

Боже на небесах, столько крови.

— Мы взметнулись на крыши, среди кувыркающихся Мёртвых, и смрад гнили, крови и дыма был столь густ, что мы могли бы разодрать им воздух и увидеть, как наши ногти чернеют. Пробиваясь в гору, мы бились столь же против защитников, сколь и против нападавших — люди Александра ведь и понятия не имели, что я им друг. Наше тело пронзали выстрелы жгучего серебра, наши волосы вспыхивали от пылающих арбалетных болтов. Дым жёг нам глаза, и искры опаляли нашу кожу, и наш кровавый клинок резал акры и акры Мёртвого мяса.

— Порченые, коих мы разили, были всех видов и размеров; молодые и старые, мужчины, женщины и дети, иные столь гнилые, что едва могли ходить, иные достаточно свежие, чтобы быть почти высококровными. Нам и не снилась битва столь огромная, столь ужасающая. Мы видели последствия нападения Черносерда на Дун-Мэргенн; те древние стены, разбитые в щебень нечестивой мощью Дивоков. Но сила Восс крылась в железе их кожи и в стали их умов. И чем глубже мы прорезали свой путь в ту бойню, в ту резню, в ту бесконечную, прожорливую пасть войны, тем больше я страшилась.

Последняя Лиат смолкла, чёрные глаза на тёмных водах. Как часто бывало, Жан-Франсуа обнаружил, что захвачен битвой, и перо стремительно текло, покуда Селин говорила. Но тишина зазвенела теперь, прерываемая лишь бегом реки, и он поднял взгляд, выгнув бровь.

— Чего же вы страшились, мадемуазель Кастия?

Селин всё ещё была нема. Ноги её были скрещены под ней на маслянистом камне, локти на коленях, пальцы домиком у губ. Она казалась тогда статуей — неким чудовищным шедевром из алебастра и чернил, и хоть она и молчала, Жан-Франсуа гадал, не говорит ли она с теми, кто у неё в голове.

— Мадемуазель Каст…

— Мой дед был гением. Мне больно это говорить. Но Фабьен Восс, быть может, был самым изобретательным военным умом, какой знал этот мир. В ночи до гибели дней породить порченого было источником позора в обществе кровной родни. И более того — опасностью. Мы ведь обитали втайне. А произвести на свет уродливого идиота, не способного понять ничего, кроме голода, могло лишь навлечь беду к твоему порогу. Порченых попросту убивали, когда они вставали. Неудобство, конфуз, прискорбный, но неизбежный побочный плод вампирского состояния.

Но когда число их вздулось после того, как угасла дневная звезда, именно Фабьен первым узрел их полезность. И именно Фабьен всегда применял их с величайшим действием. Грязнокровки — создания-идиоты, видите ли. Они идут туда, где пища, они трепещут пред роднёй старше и сильнее, но большинство им недостаёт ума, чтобы понять сложные приказы. Даже после успехов моего деда в Нордлунде кровавые владыки иных линий всё ещё применяли их как простую ударную силу. Корм для пушек, зерно для мельницы. Но через свои дары Восс способны говорить напрямую с разумом порченого, летописец. Они не только могут отдавать приказы, какие поймёт даже самый разложившийся грязнокровка, — они могут делать это телепатически, через всё поле боя. И, прорезая свой путь в гору сквозь тот хаос, мы начали осознавать, что это вовсе не хаос, а жуткий, кричащий, кровавый балет, направляемый скрытыми и всевидящими руками.

Средь орды порченых были высококровки. Бледные фигуры с глазами из стали и кожей из железа. Они не сражались, если их не вынуждали, предпочитая давать грязнокровкам убивать за них. Но они всегда присутствовали средь толп порченых; гнали их вперёд и оттягивали назад, обманывали и обходили с флангов, заманивали и истребляли, движимые умом, какого не сумела бы собрать ни одна родня в одиночку. Глядя на картину целиком сверху, мы видели, что порченые движутся, точно великие стаи ласточек, какие я видела маленькой девочкой; кружащие, перекатывающиеся и режущие небеса над нашей деревней. И мы осознали, что каждый высококровка — лишь единая нить в огромной паутине, единый стежок в великом телепатическом гобелене, единая струна в грандиозном и ужасном оркестре, что играл реквием по миру.

И я знала дирижёра, писавшего напев.

— Держать! Держать здесь!

Знакомый голос поднялся над гвалтом впереди, и наше сердце запело.

— ДЕРЖАТЬ СТРОЙ, БРАТЬЯ!

Прыгая по крышам, мы прорезали стайку грязнокровок. И, метнувшись через укрытую снегом черепицу, мы глянули вниз, на омытый кровью булыжник.

Маленькая площадь; стык четырёх извилистых городских дорог, каждая заграждена наспех сваленными брусьями или измученными людьми. Их окровавленные котты были начертаны гербом Грааля либо единорогом и мечами Императора Александра. Брошенные доходные дома высились повсюду вокруг них, каменный фонтан, что когда-то, верно, был Ангелом Санаилом, стоял в сердце площади, ныне разбитый на куски. И подле того сломанного ангела, под прикрытием ведьмы плоти Дуннсар и её пригожей Принцессы Рейн, мы увидели…

— Диор!

Грааль стояла на коленях подле павшего солдата в золотой ливрее Императора. В одной руке она держала окровавленный кинжал, а другую прижимала к его истерзанному горлу. Но когда мы окликнули, она подняла взгляд, синие глаза сияли в маске из крови и пепла.

— Селин!

— Что ты делаешь?

— Да по-быстрому пивка с блядями перед мессой, на что это, блядь, по-твоему, похоже?

— Я о том, зачем ты рвёшься вперёд? Ты окружена со всех сто…

— Нам нужно добраться до моста! У гарнизона приказ взорвать его, если будет похоже, что его захватят! Если тот пролёт падёт, у нас не будет пути в Рив-Кёр!

— Взорвать…

Мы глянули поверх высоких крыш, сквозь дым и снег, в самую гущу битвы. Войска Императора бились отважно, и свет горящих колёс, вздымаемых боевыми священниками, резал мрак, пламя и серебро рассекали Мёртвый прилив. Но всё же их теснили назад, в гору, неумолимо, к великой каменной привратной крепости, стерегущей вход на тот последний мост. С нашей высоты мы видели теперь людей за работой за теми вратами; толстые пеньковые канаты змеились вниз по опорам. Под арками, притянутые, мы видели бочки, обвязанные ещё пеньковой бечевой. И наконец понимание того, что разнесло прочие мосты Августина на куски, окатило нас, точно холодная вода.

Не кулаки Бога, но…

— Чёрный игнис, — шепнули мы.

Мы видели мудрость в этом. И страшную дилемму тоже. Если защитники Августина разрушат последний мост в город, прежде чем Несметный Легион проломит те врата, они отрежут единственный путь Вечного Короля в Рив-Кёр. Но они отрежут и последний путь из города, и всякий шанс на собственное спасение…

— Они бьются за него три дня! — вскричала Диор. — Если их вынудят его разрушить, Августин будет полностью отрезан, мы должны им помочь!

Солдат, на коего Диор возложила окровавленные руки, поднялся из снега, глядя на неё в оторопи. Он был мал и косоглаз, едва больше мальчишки, его хауберк и меч ещё были свежи из кузни. Приглядевшись, мы увидели десятки новых лиц среди её отряда; большинство были облачены в окровавленные золотые котты Императора, но и в горожанах недостатка не было. Диор, очевидно, пробивалась сквозь кровавые улицы к последнему мосту — слепой, спотыкающийся выпад сквозь хаос, прежде чем сгинет всякая надежда. Но она всё же находила время спасти всякого невинного, какого встречала по пути, вырывая их из когтей смерти собственной алой рукой.

Боже, каким чудом она была…

— Где, мать вашу, Марин? — взревела она. — Мы по пизду в порченых!

— Хоакин нашёл её! Она идёт!

— Что ж, мы не можем ждать! Сумерки близятся, а после заката они станут вдвое сильнее! Эти улицы — гребаный лабиринт, мы тут ни хрена не видим. Можешь показать нам дорогу?

— Всегда.

Диор поднялась на ноги, глядя на солдат вокруг себя. Огонь в ней горел с яркостью, какой мы прежде не видели; будто вся та бесконечная, неуёмная энергия, что она копила те месяцы в море, наконец вырвалась на волю в наступающих сумерках. Но люди вокруг неё были изранены, избиты, измотаны почти до изнеможения. Большинство уже истратили кровь, что она им дала, осушив фиалы на шеях, чтобы держаться на ногах.

— Слушайте меня! — вскричала она. — Я знаю, вы устали, вы истекаете кровью, вы готовы пасть! Но я не прошу у вас ничего, чего не отдам сама! Один последний вздох! Одна последняя капля! Ради всего, что вам дорого, бейтесь со мной сейчас, и пусть ни один мужчина и ни одна женщина здесь не вложат клинок в ножны, пока мы не достигнем тех гребаных врат!

Грааль вздела кинжал, ещё влажный от её собственной крови, и оглядела воинов вокруг. Она была измазана кровью и пеплом, но красота её всё же поразила нас в самое сердце. Дочерью небес она была, кровь собственного Сына Божьего в её жилах, и там, в Рив-Норе, когда солнце кралось всё ниже к тому бесконечному горизонту, когда рок всего этого мира собирал свои плащи вокруг нас, одна девушка стояла во весь рост против той горькой, безотрадной тьмы.

И она сказала ей: «Нет».

— Как я кровоточу за вас, кровоточьте за меня!

— Сан-Диор! — раздался рёв в ответ. — ЗА ГРААЛЬ!

Прорыв начался, Развязанные ударили из устья проулка на залитую кровью улицу. Мы вели как могли через тот сводящий с ума лабиринт, мечась по крышам, перескакивая устья проулков, ища быстрейший путь к мосту. Капитан а Коннелл бился в авангарде, Феба у его фланга, когти сочились кровью. Диор стояла в сердце натиска, Рейн подле неё, но покуда её люди рубили Мёртвых украденной серебросталью, Отпрыск Небес не проливала иной крови, кроме своей. Они падали, её Развязанные, её присяжные, её крошечный легион — сильные, как рабы, но в конце концов столь же смертные, как любой иной. Но когда они падали, их товарищи рвались вперёд, всё вперёд, оставляя раненых в кильватере. А Диор опускалась на колени подле тех павших, рассекала ладонь и возлагала на них окровавленные руки.

Было нечто прекрасное в этом. Нечто чистое. Что даже посреди этой жестокости, этой рушащейся, бурлящей, смрадной машины резни Диор Лашанс не отнимала ни жизни. Она лишь давала её. Спасала её. Улыбаясь, когда свет возвращался в глаза её людей, поднимая их на ноги и целуя их в лоб, вновь крепких и целых.

Она была не разрушением, но спасением.

— Не концом, но началом.

— Единственной истинной надеждой этого мира.

Селин склонила голову, отдёрнув прядь иссиня-чёрного с незапятнанной щеки.

— Но жесточайший ангел в легионе Божьем — не Мане, не Федра и не Сараи. Это Фортуна, маркиз. Мрачная Госпожа Случай. И когда мы вывели бойцов Диор на широкий перекрёсток, наконец в виду того последнего моста, ангел отвернулась от нас.

— Перекрёсток звался Плас-Сан-Антуан. Назван он был в честь Третьего Мученика, смиренного монаха, что вывел горстку гонимых верующих из Зюдхейма, разделив залив Бурь, — позже переименован в его честь. И, оглядывая его площадь в тот день, когда солнце кралось всё ближе к своему покою, мы не могли не рассмеяться над иронией.

Море порченых заполняло ту площадь, маркиз. Солдаты, и пекари, и пахари, и оружейники — все ввергнутые в ад вечности. На них были рваные лохмотья или разодранные кольчуги, сочащиеся кровью убитых Августина. Залитый кровью, смрадный океан вампиров.

А в сердце их, верхом на великом вороном жеребце, сидела высококровка.

Были на той площади и другие Железносерды — нити в великом гобелене Вечного Короля. Но её мы увидели первой. Она была высока, бледна, как зимний плащ, страшна, как тьма пред рассветом. Её щёки и впадины глаз были вымазаны кровью, так что лицо её походило на мёртвый череп. Чёрные волосы были заплетены в косы, достаточно длинные, чтобы коснуться талии. А глаза её… о Боже, эти глаза. Глаза, что видели года сотнями и убийства тысячами. Жестокие, твёрдые и совершенно лишённые души.

Глаза Принца Вечности.

Четверо вампиров-рыцарей сидели подле неё на порабощённых конях, и все носили доспехи из тёмной пластины. Черепа украшали всякую поверхность, и Принц несла косу из той же тёмной стали, острую и жестокую, вдвое длиннее человека; ту же, что несёт Мане, Ангел Смерти. И такой она, верно, и казалась смертным, с коими сражалась, — не дочерью Вечности, но самой Смерти, явившейся сеять алую погибель среди них. Её могучий вороной скакун был убран бардом того же узора, и, обернувшись к нашей крошечной горстке, вампир уставилась через тот колышущийся океан трупов, и полночный взор пал, точно молоты, на Диор.

Когда она моргнула, мы увидели ещё одну пару глаз, нарисованную на её веках свежей кровью. И тогда она прошептала, и улыбка её была безотрадна, как конец мира.

— Лашанс.