Прошло двенадцать лет, девять месяцев и шестнадцать дней с тех пор, как я был в церкви.

Я всё ещё помнил тот день, ясный, как некогда сияло солнце, — Аарон шёл рядом со мной через рассветные двери маленькой часовни Авелина, обручальное кольцо, что выковал Батист, лежало в моей потной ладони. Хор пел, сердце моё переполнялось, а у алтаря ждал ангел с улыбкой, обещавшей вечность.

А потом король вечности это отнял.

Стоя там, в великом соборе Леона, я ощущал во рту привкус желчи. Я смотрел вверх на статую Спасителя на его колесе, запечатлённого в миг его смерти. Руки и ноги прибиты гвоздями. Горло широко рассечено, чело увенчано шипами. При жизни он был завоевателем, разносившим свою Единую веру на острие меча. Преданный в конце теми, кого держал ближе всех. Но, несмотря на муки, что он претерпел, я мог думать лишь о муках, что он подарил нам. О той гробнице под Мэргенном. О тех пяти изваяниях, собравшихся вокруг сына Божьего, клыкастые рты раскрыты в крике, пока он проклинал их вечностью.

Наш так называемый спаситель обрёк всех нас на ад, и я предпочёл бы мочиться стеклом, чем стоять в той зале. Но, как сказала кузина, сумеречная месса в Городе Львов была обязательна, и после милости, что мне оказали, я решил не испытывать удачу, ведя себя как сопляк.

Место было запружено людьми — богачи на скамьях, простолюдины в проходах, гул их пульсов, точно песнь моря у меня в голове. Одетта стояла среди членов дома моего деда, и, хотя запах её лунной крови сжимал меня руками из жгучего железа, я стоял молча с Лаки и Батистом на почётном месте, что нам отвели. Заветы были произнесены, знати предложили глоток причастного вина с обещанием: Сей кровью познаем мы жизнь вечную. Братья мои выпили, но я, разумеется, отказался — боялся, что подавлюсь лицемерием.

А затем епископ Сантьяго пустился в свою проповедь.

— Я хочу говорить о любви.

Старик стоял на кафедре, Спаситель висел над головой. Огромное изогнутое окно витражного стекла вздымалось за его спиной, мерцая красным и золотым в свете белых алтарных свечей, — образ Ангела Гавриила, крылья распростёрты, словно укрывая епископа пламенем. Сантьяго был стар, но глаза его не притупились со временем, а голос был музыкален и более того — могуч. Акустика Le Dôme была чудотворной, и слова епископа отражались от потолка наверху, от изогнутых стен вокруг, наслаиваясь сами на себя, будто говорил не один, а целое множество, и словно бы отовсюду разом.

— Высочайшая цель, к какой мы можем стремиться. Истина за гранью истины. Драгоценнейший дар, что когда-либо дал нам небесный Отец, — способность любить. Любовь — это узы, что нас связывают. Якорь, что нас держит. Ветер, что позволяет нам летать. Какое чудо больше, чем любовь солдата к брату, мужа — к жене, родителя — к дитяти?

Епископ помолчал, опершись на большой, отделанный золотом том Заветов.

— Любовь не есть грех. Никакого греха не может из неё родиться, ибо никакое зло не рождается из того, что божественно. Любовь — лекарство от всех страданий. Бальзам от всякой боли. Ответ на всякий вопрос, что стоит задать. Любовь есть прощение. Любовь есть приятие. И хотя всякая земная радость должна угаснуть, любовь ваша воскреснет в царствии Отца и пребудет с ним в раю.

Бледно-голубые глаза старика встретили мой взгляд.

— Вовеки.

Сантьяго улыбнулся, простирая руки к пастве.

— Ищите любовь. Принимайте любовь. Лелейте любовь. Ступайте теперь, дети мои, и любите друг друга, и живите в верном служении Господу.

— Véris, — раздался отклик толпы.

Епископ осенил себя колесом, и все в соборе последовали его примеру, кроме меня. Хор завёл свою песнь, отмечая конец мессы, паства начала расходиться. Казалось, проповедь Сантьяго наложила на них некие чары, и, хотя меня коробило от мысли, что меня отлучили за любовь, всё же кусочек моего дважды разбитого сердца воспрянул от слов старика.

Я снова подумал о моей Астрид. О моей прекрасной Пейшенс. О радости, что они мне принесли, о благословении, каким они были. И впервые за столько времени, что я и упомнить не мог, поднимаясь, чтобы уйти, я поймал себя на улыбке их памяти.

— Шевалье.

Бормотание было тихим, но резало, как клинок палача. Я посмотрел на деда, всё ещё стоявшего на коленях, глаза устремлены на статую Спасителя над нами.

— Я хотел бы поговорить с тобой.

Я обменялся взглядом с Батистом, кивком с Лакланом, и братья мои двинулись по проходу. Целую вечность собор пустел, дед мой всё это время преклонял колени. Но наконец мы остались одни — старик ещё на коленях, а я гляжу вверх на сына Бога, перед которым больше никогда не преклоню колен.

Я отвинтил крышку фляги, вздохнув, когда обнаружил её пустой.

— Тебе хорошо служит мастер-кузнец Кортес?

Я посмотрел на деда, теперь поднимавшегося на ноги. Снова меня поразила мысль, как хорошо он состарился, — широк в плечах и твёрд рукой. В юности он, верно, был грозным воином: они с императором Александром были побратимами в былые годы, изгоняя пиратских королей Ашеве из Вечного моря. Я не мог не видеть в нём части моей мамы, а значит, и меня самого, и мне было тошно и горько, что он отверг её.

Чем бы мы могли стать, гадал я, если бы ты лишь любил меня?

— У месье Кортеса кузнечное искусство, какого я никогда не видел. Мне служат хорошо, барон. Merci.

Дед кивнул, осенив себя колесом. И, сложив руки, медленно подошёл к алтарю. Плащ его был длинным, чёрным, расшитым золотыми львами, и облик его был царственным, когда он смотрел на сына Бога.

— Когда ты отправишься на свою охоту?

— Как только закончат работу Кортес и Батист.

— Ты знаешь, где можно найти твою добычу?

— К востоку от Випера. К северу от Рейнджера. Дальше — не уверен.

— Месяцы назад мы получили весть о твоей добыче.

Дед протянул записку, запечатанную единорогом дома Августин. В былые годы тот воск был бы имперски-жёлтым, но, поскольку цветов, чтобы окрасить его, не осталось, печать была бела, как голуби, бледна на фоне золотых колец, украшавших его руку.

— Фабьен Восс взял Изабо, — сказал он. — Он пробил городские ворота и перебил всех внутри, добавив ещё тел к своему Несметному Легиону. Он наверняка повернёт к Сан-Максимиллю, когда вновь падёт зима, а за Щитом Августина — к самой столице.

Нутро моё перевернулось при этой вести: Восс уже продвинулся южнее, чем я мог надеяться, а мы всё ещё были в месяцах от его пят.

— Тогда отчего же ты не выступил на помощь императору? Ты его побратим.

Дед фыркнул.

— Александр III мёртв, Габриэль. Мои клятвы умерли вместе с ним.

— Мёртв? — прошептал я, и нутро перевернулось. — Как? Когда?

— Чёрная лёгочница. Три месяца назад. Изабелла правит императрицей одна. — Он нахмурился, глянув на записку. — Хотя юный принц Филипп определённо пишет так, будто его царственный зад уже водружён на Пятисложный трон.

— И всё же, дедушка, у тебя здесь армия. Чудо-оружие из твоего горна. Если Восс возьмёт Августин, как скоро он повернёт…

— У меня свои стены, которые надо держать. Этот город — драгоценность, желанная каждому лорду крови в Элидэне, а наши владения изрезаны гниющей нежитью. Мне с трудом удаётся оборонять собственные земли, не говоря уже о землях дома Августин. — Он расправил плечи, глядя на того ангела из витражного стекла и огня. — Я надеялся… что ты будешь оборонять их со мной.

Он глубоко вдохнул, глядя на меня глазами моей мамы.

— А однажды — вместо меня.

Я моргнул при этих словах, нахмурившись.

— …В каком смысле?

— Сыновья мои мертвы. Не людям постичь замысел Божий. Но в своей неизъяснимой мудрости царь небесный оставил меня без наследника.

Я покачал головой, едва не сражённый осознанием того, о чём он просил.

— А… а как же Шарлотта?

— Кузина твоя храбра. Дерзка. В том нет сомнений. — Он глянул на мерцающие свечи. — Но было бы неразумно отдавать Шарлотте власть над городом, который она едва не испепелила.

— Ты выбросил мою мать на холод, — выплюнул я, шагнув к нему. — Не послал ни единого письма, ни одной, мать его, монеты. Ауриэль де Леон умерла в грязи, в которой ты её оставил, а теперь ты просишь меня править, когда тебя не станет? Её полукровку? Её ублюдка?

Дед вынул из плаща свёрток пергамента и бросил его на пол. Письма, понял я. Перевязанные красной лентой и скреплённые его печатью. Десятки.

— Все возвращены нераспечатанными, — сказал он. — Непрочитанными. Я умолял дочь вернуться, Габриэль. Но гордыня всегда была проклятием нашей famille. Теперь я отбрасываю её, умоляя тебя об этом.

Я встретил его взгляд, увидел гнев и печаль, выгравированные в тех чёрных глубинах.

— Каков бы ни был твой отец, ты кровь моей крови. Герой народа. Знаю, по мне не скажешь, но я стар, Габриэль. И в снах моих в последнее время я видел тебя. — Он указал на витражное окно, на того ангела и его горящий клинок. — Ты стоишь, а тёзка твой за тобой, крылья укрывают тебя, его меч в твоей руке, когда ты занимаешь своё место на троне предков. Покуда де Леон держит на своём троне веру Божью, Город Львов не может пасть. Так обещал нам Ангел Гавриил. Так было всегда.

Я не знал, что обо всём этом думать. Откуда всё это взялось. Но я покачал головой, держась звезды, что вела меня так далеко.

— У меня есть обещание, которое надо сдержать. Король, которого надо убить.

Дед снова полез в плащ, извлекая тонкую книгу в старой коже. Герб нашего дома был вытиснен на обложке рядом с инициалами «А. Л.».

— Что это? — потребовал я.

— Дневник. Твоей матери. С описанием ночей перед её уходом из этого города. Ночей, когда она встретила твоего отца. Ночей, когда узнала, что беременна тобой.

Я потянулся за томом, сердце забилось чаще. Но барон отвёл его за пределы досягаемости.

— Подумай о моём предложении, сын. Я подарю тебе это, когда ты подаришь мне ответ. — Он спрятал дневник, вглядываясь мне в глаза. — Она была прекрасной девочкой, твоя мама. Свирепой и верной девочкой. Но более всего — гордой девочкой была моя Ауриэль. Я вижу эту её часть в тебе. Не дай ей ослепить тебя, Габриэль. Прошлое прошло. И кровь есть кровь.

Дед коснулся моей щеки, тёмные глаза горели. Я не отшатнулся. Я видел его сожаление о минувших годах. Его желание, чтобы всё было иначе в годах грядущих. Но без дальнейших слов старик зашагал по проходу, обрамлённый жандармами, и удалился в ночь. Я стоял перед тем алтарём безмолвную вечность, глядя на тёзку, витражные крылья распростёрты, меч пылает. Казалось, воздух тогда похолодел, волосы на затылке встали дыбом, и шёпот, слишком тихий, чтобы расслышать, отдавался эхом под стропилами.

ГАВРИИЛ.

Хмурясь, я зашагал по проходу. Бо́льшая часть меня была разгневана, возмущена — мыслью, что я могу попросту забыть страдания матери. Но, дойдя до порога, я снова услышал те слова — слова, что произнёс Сантьяго в своей проповеди, отдававшиеся эхом по нефу позади меня.

Любовь есть прощение. Любовь есть приятие. Ищите любовь. Принимайте любовь. Лелейте любовь.

— Он попросил тебя?

Я обернулся на голос, заметив кузину в сумраке. Шарлотта стояла в нише рядом со статуей Сан-Хавона, в чёрном, лицо мертвенно-бледно во тьме. Она поправила кожаную повязку на глазу, убрав длинные волосы с губ, и надавила:

— Дедушка просил тебя править?

— А если и так? Ты бы вознамерилась поджечь мне простыни?

Кузина насупилась, рот сжат в нитку. Но я лишь фыркнул в ответ.

— Не бойся, Шарлотта. Я этого не хочу. Ни теперь, ни когда-либо.

— Тебе следует согласиться.

— И что же тогда станут петь обо мне бордельные трубадуры, любопытно?

— Я серьёзно. В конце концов, у меня шанса нет. Не у La Lionne Cendrée. — Она горько улыбнулась, и ожоговые шрамы на лице скривились. — Ты видел, как простолюдины на меня смотрят. Слышал, как шепчутся за спиной. Думаешь, они приняли бы меня на троне? Ту, что жгла их младенцев в колыбелях? Думаешь, есть причина, по которой я охочусь на ублюдков в пограничных городишках по велению деда, а не сижу подле него?

Я оглядел её с ног до головы, заговорив от сердца.

— Я думаю, что солдаты, которых ты ведёшь, пошли бы за тобой в бездну, попроси ты. Я думаю, что мелкие людишки чувствуют нужду чесать языками, даже когда понятия не имеют, о чём говорят. Я думаю, что ты отдала этому городу больше, чем большинство когда-либо узнает.

Маска её на миг соскользнула при этом, и, когда она оглянулась в собор, я увидел в ней ярость, яркую, как огни, что она некогда зажгла на коже этого города.

— Знаешь, когда Ангел Гавриил явился мне в тот день, он спросил: Любишь ли ты свой город настолько, чтобы умереть за него? Я ответила да. Конечно, да. — Она стиснула челюсть, запах пепла в волосах. — Он так и не сказал мне, каково это — жить ради него после.

Я шагнул к ней, быть может, желая утешить, но Шарлотта с рыком развернулась на каблуке и зашагала во тьму. Я последовал медленнее, петляя вокруг Пути Ангелов, вверх по дороге утёса, и мысли бушевали у меня в голове. Наконец добравшись до замка, я обернулся, чтобы взглянуть на город предков, и предложение деда звенело у меня в ушах.

Я солгал бы, сказав, что часть меня не соблазнилась, — та часть, что ещё помнила ту убогую деревушку, того ублюдка, что вырос с пустыми руками. Но бо́льшая часть меня знала, что это пустая греза. В будущем меня ждали не троны и не лордские титулы, а растущая жажда, зреющее безумие и, если повезёт, обещание, сдержанное, прежде чем я заполню неглубокую могилу. Я прошептал его теперь, обратив глаза к бездонной черноте наверху.

— Фабьен…

— ПОШЁЛ ВОН!

Крик повис слабо в воздухе — не настолько далёкий, чтобы бледнокровка не расслышал. Я резко обернулся, когда из переднего двора раздался грохот. Конюшни.

— Аарон…

Я побежал, огибая замок, посеребрённые каблуки молотили по булыжнику, пока сигнальный колокол раскалывал ночь. Я достиг переднего двора как раз вовремя, чтобы увидеть, как сквозь стену конюшни проносится бочка с водой, и расколотые брусья сыплются дождём, пока Аарон ревёт вновь.

— Я сказал, ПОШЁЛ ВОН!

Стражи у конюшни закричали в тревоге, и предупреждение разнеслось по стенам. Подняли копья, зажгли факелы, и я увидел лейтенанта Матьё, выходящего из караульни с обнажённым клинком и рёвом. Я сорвался, бросившись к большому человеку, чтобы остановить его прежде, чем кто-нибудь совершит опрометчивость. Солдаты собирались вокруг зияющей дыры в стене конюшни, горящие арбалеты подняты, когда из неё вышла бледная фигура, плащ струился вокруг него, точно вечерний туман, золотые волосы спадали на мрамор кожи.

— Месье. — Аарон поклонился, поправляя шейный платок. — Прошу прощения за свою вспышку.

Вторая фигура протиснулась мимо Аарона — Батист, застёгивая ремень, ворвался во двор. Глянув ему на горло, я увидел, что воротник расстёгнут, но кожа цела, и в тот же миг угадал всю историю: он пришёл к возлюбленному после мессы, вновь предлагая свою кровь. И с силой, которой я начинал завидовать, Аарон опять сказал ему нет.

Я потянулся к брату, когда он зашагал ко мне.

— Батист…

— Убери от меня руки, Габриэль, — выплюнул он, отдёрнув плечо.

— Тише теперь. Я лишь хотел спросить… ты в порядке?

— В порядке ли я? Когда мой собственный, мать его, муж в ужасе боится ко мне прикоснуться?

— Брат…

Но друг мой не желал больше слушать, протопав мимо меня в замок. Я посмотрел на лейтенанта Матьё, на его людей, на горящие механические луки и сверкающую сталь. Все были встревожены, глаза уплывали к бочке, разбитой в щепки о камень.

— Могу я перемолвиться словом с моим уважаемым собратом, лейтенант?

Большой человек нахмурился, глянув на разбитую стену.

— Быстро, шевалье.

Я благодарно кивнул, медленно двинувшись мимо солдат, чтобы не пугать их пуще. Аарон уплыл из виду, и, шагнув в проломленную им дыру, признаюсь, даже у меня волосы встали дыбом. Те немногие лошади, что оставались в дедовых стойлах, сбились в задней части конюшни, выглядя такими же нервными, как я. Вглядываясь в сумрак, я воображал чудовище, метнувшееся из теней, клыки блестят, когти простёрты.

— Прости, что тебе пришлось это увидеть.

Я поднял взгляд, заметил Аарона, сидящего на стропилах наверху. Он туда запрыгнул, полагаю, и ноги теперь свисали с края, странно мальчишеский с виду. Он держал тонкий золотой ободок, поднимая его теперь к глазу, разглядывая меня сквозь его сердцевину.

Своё обручальное кольцо.

— Что ты намерен с ним сделать? — спросил я.

— Честно, не знаю.

Аарон повесил голову, вздохнул.

— Сколько ещё нам тут торчать, Габриэль?

— Батист и мастер-кузнец Кортес за работой. Надеюсь, недолго.

— Что-то неладное творится в этом городе. Некая зловещая тень, формы которой я не знаю, но всё равно чувствую. Батист сам не свой. Кровь его бурлит. И горяча. — Аарон склонил голову, сузив глаза. — Ты тоже кажешься другим. Я слышу это в твоих жилах. Чую на твоей коже.

— …Сколько времени прошло с тех пор, как ты кормился, брат?

Тогда Аарон двинулся — вспышка золота и полуночной синевы — со стропил вниз, встав в дюйме от моего лица. Я вздрогнул, рука скользнула к клинку, которого там не было, гадая, смогу ли я, дойди до этого…

— Я хотел бы убраться отсюда, Габриэль.

— Мы над этим работаем. А пока ты мог бы поохотиться в сельской округе. Порченых там в избытке, а морить себя голодом здесь — лишь рисковать потерять власть над собой.

— Я не оставлю возлюбленного в этом месте одного. — Синие глаза скользнули по моему горлу, и кожа моя покрылась мурашками, когда Аарон склонился близко, шепча. — Зло обитает в Доме Львов.

— Зло? У каждой двери святая вода. Город служит мессу каждый вечер. Тебе не кажется, что ты впадаешь в паранойю? Ты не кормился уже, мать его, несколько дней, и вы с Батистом явно…

— Дай мне самому позаботиться о починке моего брака. А ты чини свой треклятый клинок.

Аарон тогда двинулся, метнувшись вверх на стропила так стремительно, что почти размылся. И там сел снова, ноги свисают с края, руки крепко обхватили живот.

— Сладких снов, — прошипел он.

Я вздохнул на это, зная, что вампиры не могут видеть снов, как смертные. Ещё одно потеряно. Ещё одно отнято. Но, глядя на руку Аарона, я задержал взгляд на чёрном сердце и терниях, выжженных в его коже. Вечно будет он носить этот шрам, я знал. Память о грехах, что он совершил на службе у того дьявола, — его постоянный спутник. И я не мог не вспомнить его слова в лесу, его время под сапогом Черносерда.

Мне это нравилось, Габриэль.

Я упивался этим.

— Bonsoir, брат, — пробормотал я.

Я шагнул обратно в передний двор, показав Матьё жестом, что всё хорошо, хотя ничего близкого к этому не было. Предложение деда, стычка с Шарлоттой, теперь предостережение Аарона — всё это сделало меня горячее прежнего желать оставить это место позади. Я чувствовал, как солдаты пялятся, пока я шёл к замку, поднимаясь теперь по парадной лестнице, жаждая уединения.

Но, дойдя до опочивальни, я нашёл её не столь пустой, как надеялся.

— Мадемуазель Одетта…

Служанка стояла у моей постели, взбивая подушки. Она снова была в синем, но платье было иного кроя — дерзкий, низко вырезанный лиф, водопад юбок под ним. Она присела в реверансе, руки сложены, точно у наказанного ребёнка.

— Простите меня, шевалье. Я запоздала разобрать вам постель.

— Всё хорошо, мадемуазель, мне не нужны твои услуги этой ночью.

— Я ненадолго, клянусь. — Голос её опустился до заговорщического шёпота. — Но я принесла вам подарок в извинение за свою нерасторопность.

Протест мой угас, когда служанка указала на три новые бутылки, стоявшие на шкафу, — зелёное стекло, белые восковые печати, герб дома де Леон, вытиснутый на наклейке.

— Я видела, что ваш винный шкаф пуст, — улыбнулась она.

Я вздохнул, язык пеплом во рту.

— Вот теперь ты поёшь мою песню, мадемуазель.

Улыбка её углубилась — нечто менее заговорщическое и более откровенно порочное. Одетта прошмыгнула мимо меня в вихре длинных чёрных локонов и лазурного шёлка, к бутылкам. Я вновь уловил запах её лунной крови, и жажда подожгла мне жилы, когда она надломила восковую печать. Жаждая залить её, я обшарил камин, шкафы, военный сундук.

— Есть в этой комнате хоть какие-нибудь, мать их, кубки? — прошипел я.

— Зачем утруждаться? Можно пить прямо из горлышка.

Я обернулся, когда Одетта заговорила, мягко, как дым, и улыбка её исчезла, когда она поднесла вино к губам. Говорю тебе, я был загипнотизирован, летописец. Глядя, как она глотает, и огонь шевелился во мне, горячие волны затопляли хребет, зверь во мне теперь пробуждён и расхаживает за прутьями.

— Думаю, лучше бы тебе сказать «доброго утра», мадемуазель.

Одетта опустила бутылку, проведя винно-красным языком по губам.

— Было бы жаль оставить такой урожай нетронутым, шевалье.

Клыки мои отросли теперь в дёснах, член затвердел камнем в коже, и на миг мне стоило всех сил проглотить рык, что вскипал в горле.

— Я сказал, уходи.

— Я слышала. — Взгляд Одетты уплыл ниже моего пояса. — Но, похоже, не весь ты этого хочешь. — Она шагнула ближе, и запах её затопил мне рот, когда глаза её встретили мои. — Я слышала песни, что поют о тебе, Лев. Не желаешь ли возлечь в моей листве?

Я тяжело сглотнул, воздух был так густо насыщен ею, что дышать было трудно. Зверь во мне взревел, заметался, забился о прутья. Стиснув челюсть так, что зубы заскрипели, я медленно протянул руку, сомкнул её вокруг бутылки и прошипел:

— Уходи.

Зрачки Одетты набухли желанием, дыхание прерывалось. Но, опустив взгляд, она отступила. И, дойдя до дверного проёма, глянула на колокольчик у постели.

— Звоните, коли будет нужда.

Я захлопнул дверь, когда она ушла, стиснув виски, чтобы унять бурю своего пульса. Хотя Одетта ушла, запах её держался, и, подняв вино, я пил без остановки, и красные струйки текли по горлу, пропитывая рубаху насквозь. Повернувшись к камину, я схватил следующую бутылку, отбив горлышко в нетерпении её осушить. Я глотал из разбитого горла, и не было Бога, чтобы молиться, ни сына, чтобы вымаливать прощение, один во тьме с тем зверем в голове.

Смеющимся надо мной.

Я осел на половицы, губы изрезаны битым стеклом, волоча за собой последнюю бутылку. Нутро моё бурлило, рука дрожала, пока я вгрызался большим пальцем в белый воск, отковыривая печать. И я пил, жалкий, дрожащий, едва не доведённый до рвоты в спешке утопить то чудовище в нутре, убить его, прежде чем оно убьёт меня. Не знаю, когда я отключился, грань меж светом и тьмой, меж смехом и плачем размылась где-то в глубинах моего одурманенного вином рассудка. Но я знал, что вижу сон, когда услышал её голос.

— Габриэль.

Шипение, жестокое, как удар хлыста, режущее мне кожу. И, открыв глаза, склеившиеся от крови, я взглянул на неё, смотревшую на меня сверху, и взор её кипел ненавистью. Сестра моя Селин, окутанная багрянцем, рваная челюсть и сверкающие зубы.

— Ты подвёл меня.

Тонкая рука повела, и тени вокруг меня заклубились, три бледные фигуры теперь сгущались из глубокой тьмы сна. Все мои ангелы — Астрид, и Пейшенс, и бедная, милая Диор, — руки переплетены, глаза незрячи, земля сыплется из их ртов, когда они заговорили.

— Ты подвёл нас.

Селин опустила подбородок, оскалившись.

— И ты подвёл…

Но голос её тогда осёкся, надломившись по краям, а тень за её спиной теперь рассёк золотой росчерк света. Огонь, понял я. Фигура, окружённая им, сотканная из него, поднималась за спиной сестры, точно зори, прежде чем угас дневной свет. Волосы Селин завились, кожа почернела, когда та фигура распахнула крылья. И, пока её поглощало пламя, я услышал голос, отдававшийся эхом под сводчатым потолком наверху, от изогнутых стен вокруг, наслаиваясь сам на себя, будто говорил не один, а целое множество, и словно бы отовсюду разом.

— ГАВРИИЛ.

Поглощающее.

Очищающее.

Пламя.

— ГАВРИИЛ.