Я проснулся далеко за полдень на следующий день, тело ныло, язык распух. Ночь моя была жалкой, образы, что я видел в пьяных снах, не желали покидать рассудок, стуча в такт кувалдам в черепе. Казалось, в голове моей бушует некая буря, громче растущей жажды, громче ломоты похмелья. Всякий раз, закрывая глаза, я видел их: сестру, ma famille, дорогую Диор, поглощённых тем пламенем.

Я не знал, что всё это значит. Знал лишь, что хочу убраться из этого места. Запах кислого вина висел на моём дыхании, на коже, но первой моей мыслью, когда я выволок свою жалкую тушу из постели, было проверить винный шкаф. И, найдя его неизбежно, трагически пустым, я умыл лицо и отправился искать, чем бы наполниться.

В замке царило оживление — неудивительно, учитывая, как поздно я проснулся. Зажав трубку в зубах, я бродил по парадным коридорам и залам в поисках хоть капли. Прошёл сквозь пиршественную залу, библиотеку, купели со святой водой и наконец набрёл на тяжёлую дверь с дюжиной стражей в тёмной ливрее перед ней.

Я смерил взглядом самого высокого — юнца с чёрными волосами и пушком на щеках.

— Здесь мой дед держит спиртное?

Страж смотрел прямо перед собой, челюсть стиснута.

— Нет, шевалье.

Я прищурился ему через плечо, выдыхая красный дым. Дверь была из железного дерева, окованная толстыми полосами стали, — достаточно тяжёлая, чтобы даже мне было непросто её выломать.

— Что ж, там что-то ценное. Запас дрёма-травы, может? Купчие на замок? Собрание особенно непристойных элидэнских литографий?

— Это оружейная, шевалье. Винный погреб — под кухнями. — Юнец кивнул дальше по коридору. — Туда.

Я хлопнул его по плечу, исторгнув гримасу, хотя от дыхания моего или силы — не знаю.

— У тебя кровь стоит того, чтобы выкурить, малец.

Парень побледнел, но я побрёл дальше и наконец забрёл в кухни замка. Тут снова кипела работа — приготовления к вечерней трапезе шли полным ходом усилиями стайки взмокших служанок. Они кивнули мне «доброго утра», и, вспомнив её вчерашнее предложение, я бегло поискал среди них Одетту. Аппетита у меня не было вовсе, я жевал корку картофельного хлеба, силясь не блевать. Но в задней части кухни я приметил двойные двери и каменную лестницу, ведущую вниз, вниз, вниз.

Винный погреб был тёмным, прохладным, огромным. Ряды деревянных полок тянулись по всей его длине, бутылки пыльного зелёного стекла, запечатанные выцветшим красным воском, львы нарисованы на наклейках. Несмотря на богатство, выставленное наверху, тут наконец я нашёл некий знак апокалипсиса за стенами Леона: ибо, хотя эта кладовая некогда, верно, ломилась от выпивки, осталось лишь несколько сотен бутылок. Прочие стеллажи были забиты припасами — сушёные грибы и копчёная рыба, мешок за мешком гребаной картошки.

Я услышал движение меж полок, звон стекла и шорох шёлка и снова подумал об Одетте. Но, завернув за угол, обнаружил общество куда менее желанное.

Шута моего деда.

Он был в своих выцветших лохмотьях и шутовском гриме, красный мазок размазан по рту в пародии на улыбку, пока он наполнял мешковину бутылками Vin de León²⁴.

— Жаждете, месье Каспьен?

Шут вздрогнул, когда я заговорил, бутылка выскользнула из хватки. Я двинулся было её подхватить, но идиот ухитрился поймать её сам — так же быстро, как жонглировал теми ножами на пиру деда. Вздохнув, он прижал руку к сердцу.

— Семеро Мучеников, ты меня до смерти напугал.

Шут глубоко вздохнул, успокаиваясь, и сумел отыскать улыбку.

— Светлого рассвета, шевалье. Рад снова вас видеть.

— Не сомневаюсь. — Я оглядел стеллажи, мешковину с вином и снова поднял взгляд к его глазам. Больше я ничего не сказал, позволив тишине спросить за меня.

— Мой господин велел мне принести ему бутылку, — объявил Каспьен.

— Или шесть. Рановато для дня, чтобы налегать так крепко?

Каспьен улыбнулся шире, детская проказа в глазах.

— Где-то всегда полночь.

Я медленно протянул руку, взял вино из его руки.

— Мудрые слова.

— Шуты часто говорят мудрейшее.

Глаза мои были прикованы к Каспьену, пока я надламывал печать. Багряный воск был хрупок от возраста, крошился в руке, — долгие годы, похоже, минули с тех пор, как эти бутылки заложили. Выпив глубоко, смакуя тот почти забытый вкус, я провёл костяшками по губам.

— Хорошо, что такие люди, как ты, существуют, — сказал я ему. — Высокородные могут принимать себя чересчур всерьёз. При дворе всегда должен быть хоть один, кто волен говорить правду власть имущим.

— Ты изрекаешь мудрость, шев…

— Растлитель монашек. Вот как ты меня назвал. Будто я погубил её, когда мы соприкоснулись. — Я склонился ближе, клыки остры на языке. — Говори обо мне что угодно, Каспьен. Но скажешь ещё раз дурное о моей жене — вырву тебе зубы через задницу, понял?

Улыбка его умерла вовсе, челюсть стиснута. И, хотя я стоял выше, шире, бледнокровный сын и Меч Державы, тот шут встретил мой взгляд, и собственный его блестел злобой.

— Понял. Шевалье.

Я чувствовал кинжал взгляда Каспьена меж лопаток, пока поднимался по лестнице с бутылкой в руке. Но, сделав ещё глоток, я услышал снаружи шум — лязг клинков и слабые крики, что прогнали всякую мысль о том никчёмном идиоте из моей головы. Снова испугавшись за Аарона, я зашагал во двор поглядеть, что за переполох. Удавленное солнце стояло высоко, но во дворе всё ещё висел сумрак. Через двор от конюшен стояла казарма, а для муштры жандармов был устроен тренировочный плац — деревянные чучела и соломенные мишени. Среди них две фигуры плясали взад-вперёд, фехтуя в тусклом свете.

Шарлотта и Лаклан.

Стойка кузины была свирепой, длинный клинок шипел, когда она наступала, чёлка прилипла ко взмокшему лбу. Они с Лаки фехтовали деревянными мечами, но я видел, что Шарлотта не играла в игры: била со смертоносной быстротой по груди Лаки, по горлу, по паху. Стремительно сделав ложный выпад, она нанесла крепкий удар, и Лаклан крякнул, когда её клинок встретил его живот. И, отступая, впервые с тех пор, как я её встретил, я увидел, как губы кузины кривятся в улыбке.

— Довольно науки, брат а Краег?

Лаки выпрямился, поморщившись.

— Мы ещё и не начинали урок, мадемуазель де Леон.

Она улыбнулась, крутанув меч.

— Нельзя выучить то, что мнишь, будто знаешь.

Он ухмыльнулся в ответ, зелёные глаза блеснули.

— Кое-что я знаю.

Мой старый ученик сделал выпад, хлестнув по груди Шарлотты. Сила его была рождена кровью Дивок, и он владел деревянными двуручными мечами, по одному в каждой руке. Но я видел, что он сдерживается — ровно настолько, чтобы дать врагу шанс в бою. А она дралась, и клинки их сшибались так сильно, что крохотные молнии звенели по стенам. И всё же в конце концов Шарлотта была смертной, а Лаклан — бледнокровным, одним из лучших клинков, что когда-либо взрастил Сан-Мишон. Он сковал её защиту, навалившись своей силой. Лицо Шарлотты исказилось, когда она пыталась устоять, и, хотя она дрожала от напряжения, мне всё же чудилось, что улыбка её ширится, пока Лаклан давил. Но, оседая, она хлестнула, подсекла ему ногу и повалила обоих на булыжник. Лаклан приземлился сверху, но Шарлотта выхватила из-за пояса кинжал, и сталь блеснула в мрачном свете зари, когда она прижала его к горлу Лаки. Оба задыхались, долгий миг вглядываясь друг другу в глаза, прежде чем Лаклан усмехнулся.

— Я не думал, что это бой насмерть, мадемуазель.

— Тогда ты меня вовсе не знаешь, месье.

— Немного знаю, думаю. Быть может, не так много, как хотел бы…

Сумрачные аплодисменты раскатились по двору, обрубив слова Лаки под корень. И на крыше конюшни, в мазке тусклого света, я увидел теперь Аарона, медленно хлопающего. Глаза его были прикованы к Лаки, губы кривились, пока мой старый ученик поднимался на ноги.

— Славно сыграно, а Краег. Ты отменно подгадал это падение. — Синие глаза метнулись к Шарлотте, оглядели кузину с ног до головы. — Сладкие будут нынче сны, бьюсь об заклад.

— Закрой рот, де Косте, — рыкнул Лаки.

Шарлотта медленно поднялась, убрав влажные волосы со взмокшей кожи.

— Никто не давал тебе позволения покидать камеру, пиявка.

Аарон поморщился, глянув на стражей у дверей.

— Формально я всё ещё в ней. Или, по крайней мере, на ней. И это конюшня, мадемуазель де Леон, а не камера. Едва ли самое грозное из узилищ.

— Может, мне подыскать яму поприличнее, чтобы тебя в неё засунуть, — прошипела Шарлотта.

Аарон глянул на Лаклана.

— Ты вполне уверен, что хочешь меня в ней?

— Ну всё, мать твою. — Лаки отшвырнул деревянные клинки и зашагал через двор. — Спускай сюда свою задницу, или я сам за ней полезу.

— Но, — Аарон глянул на Шарлотту, — мне не дозволено покидать камеру.

— Я больше повторять не буду, я…

— Так, хватит. — Я шагнул из теней с бутылкой в руке. — Убери его обратно в штаны, Лаки. А ты, — рыкнул я, сверкнув глазами на Аарона, — прояви хоть какие-то, мать твою, манеры.

Аарон выгнул бровь, изобразив певучий оссийский говор.

— Ах, храбрый шевалье спешит на защиту своего маленького оруженосца. Прямо сердце радуется, паря ты мой, малец. Вот те крест, вот те крест.

— Глумись сколько влезет, хлыщ, — выплюнул Лаки.

— Merci, пожалуй, так и сделаю.

— И это ничуть не заполнит дыру внутри тебя. И не уравняет весы твоих грехов. Но однажды ты заплатишь за кровь, что пролил, де Косте. Клянусь.

— Однажды? Я плачу каждый день, маленький оруженосец.

— Хватит, Аарон, — рыкнул я. — Быть мудаком — не значит быть умным. А жестокость — монета, которой платят лишь той же монетой. Я думал, тебе её отсыпали уже достаточно, чтобы это понять.

Я хмуро смотрел на старого боевого брата, но Аарон отказывался встречать мой взгляд, гнев прошлой ночи всё ещё стоял меж нами. Крякнув, я наконец повернулся к Лаклану.

— Занят?

Мой старый ученик глянул на кузину, пригладил волосы.

— Ну, не то чтоб…

— Хорошо. Идём.

Не дожидаясь возражений, я развернулся на посеребрённых каблуках и зашагал обратно через двор. Допив бутылку, я прошёл сквозь оживлённый замок без остановки, наружу в тыльный двор и через ворота на вершине утёса на дорогу за ними.

День теперь сгущался, тусклый свет мертводня падал на изувеченный город внизу, океаны мерцали чёрным. Доки были запружены людьми, чайки роились над головой, рыбацкая флотилия, что кормила город, разгружала улов. Я был уже на середине дороги утёса, когда услышал, как позади по булыжнику бьют серебряные каблуки, и мой старый ученик замедлил шаг, наконец нагнав меня, окутанный запахом свежего пота.

— Не торопился, — пробормотал я.

Лаки ухмыльнулся, зелёные глаза сияли.

— Шустро ходишь для старика.

— Чёрт возьми, верно. Нам есть куда поспеть. Если бы вы с Аароном не были так заняты, плюясь друг в друга дерьмом…

— Он всегда кусает первым, Габ. Но последнее слово будет за мной. Коли твоему парню не по вкусу подошвенная кожа, предупреди его, чтоб перестал грызть мне лодыжки.

— Он не мой парень, он мой брат. Как и ты. Хотел бы я, чтоб ты это помнил.

Я с хмурым видом обернулся, вынимая трубку из плаща, и зашагал дальше вниз по дороге утёса. Через миг Лаки пристроился рядом.

— Куда направляемся?

— Проведать месье Кортеса. Чем скорее мы уберёмся из этого гребаного города, тем лучше.

— Ага. Тёплые ванны. Горячая еда. Мягкие постели. Дыра дырой, спору нет.

— Каждый день, что мы теряем, Восс подбирается ближе к Августину.

— Знаю. — Лаки прикусил губу, заговорил с нерешительностью. — Но… столица не беззащитна, Габ. У Восса есть имперские легионы, с которыми придётся считаться. Золотое Воинство Александра, шестьдесят тысяч. Не уверен, что ещё четверо нас изменят в общем раскладе.

Я резко остановился, глядя на него в упор.

— Какого чёрта ты несёшь?

— Просто… может, есть и другое, за что стоит драться. Я не думал об этом, но признаю… мне начинает нравиться это место.

— Не сомневаюсь.

— Это, мать твою, в каком смысле?

— В том, что и слепой увидел бы, как ты смотришь на Шарлотту. Она прекрасная женщина, какова бы ни была кислота на её языке или яд, что люди плюют ей в спину. Но ты знаешь её меньше недели. Ты присягнувший брат Серебряного Ордена, ради всего святого.

— Это ты мне, честное слово, читаешь нотации о присяге?

— Нет. — Я положил руку ему на плечо, вгляделся в глаза. — Я знаю эту тягу к чужим объятиям, когда ночь сгущается. Но я знаю и то, какой вес обеты, что ты дал Ордену, держат в твоём сердце.

— Какому Ордену? — фыркнул он. — Наш аббат убит. Монастырь выпотрошен. Чёрт, после бойни, что твой брат и его, мать его, хозяин учинили в Мэргенне, бьюсь об заклад, во всей треклятой империи осталось не больше горстки угодников-среброносцев.

Я стиснул зубы, зная, что он прав. Святое братство, частью которого я был, было теперь не более чем воспоминанием. Несмотря на всё, что они сделали мне, моим друзьям, мне было грустно при мысли об их гибели. Стыдно за роль, которую я в ней сыграл.

— Ты всё ещё жив, — сказал я ему. — Ты воплощаешь всё, что было в них доброго, Лаклан.

Лаки покачал головой, глянув вверх на замок. Я теперь видел Шарлотту на стенах, океанские ветры трепали её длинные тёмные волосы.

— Просто… я всё думаю о вчерашней службе. О том, что сказал тот епископ. Любовь — это узы, что нас связывают. Якорь, что нас держит. Ветер, что позволяет нам летать.

Взгляд мой заострился, холодные шёпоты отдались эхом в голове.

— Я никогда не был влюблён, — вздохнул он. — Даже девушку ни разу не целовал, знаешь?

— …Нет. Не знал.

Лаклан поджал губы, голос стал мягким.

— Я знаю, за что я дерусь, Габ. За что готов умереть. Я лишь гадаю… ради чего теперь жить.

— Лишь ты сам можешь ответить на этот вопрос, Лаки. И идти этой дорогой ты обязан лишь столько, сколько сам пожелаешь. Но мне надо убить короля.

Взгляд его опустился, он глубоко вздохнул. Я видел боль в нём. Ценности, что его связывали: верность, веру, честь. Но он был ещё молод, мой старый ученик. Целая жизнь впереди, выбери он её. А это немало — отдать ради братства.

Лаклан посмотрел на кузину, стоявшую на стенах. К моему удивлению, Шарлотта медленно подняла к нему руку в приветствии. Но Лаки кивнул, расправив челюсть.

Всё тот же человек, каким я его воспитал.

— Займёмся твоим клинком.

Он повернулся спиной к замку и побрёл вниз по дороге утёса, сцепив татуированные руки за спиной. Я задержался на миг, глядя вверх на кузину. Мысли мои метались, но я держал их за зубами, нагоняя брата, и мы шагали бок о бок к портовому городу внизу. Через оживлённые рынки, мимо Le Dôme и прекрасного Пути Ангелов. Простолюдины кланялись, месье желали мне светлого рассвета, дамы просили моего благословения. Снова предложение деда всплыло у меня в уме, и непрошено я поймал себя на мысли, каково было бы заявить здесь права. Поддерживать огонь, что зажгла ma famille, горящий в море тьмы, каким стала эта империя.

Любовь есть прощение. Любовь есть приятие.

Мне надо убить короля.

La Forge de San Javon бурлила, когда мы прибыли: подмастерья раздували пламя, подёнщики работали молотом и щипцами, гимн железа стоял в воздухе. Я не нашёл времени оценить гений этого места, когда был тут вчера, и, разглядывая его теперь, я нашёл его чудом, каким объявил Батист. Устройство его было совершенно таинственным — череда пылающих зевов, шипящих мехов и огромное змеящееся гнездо труб. Нагрудники и клинки висели на стенах, вытравленные филигранью и рычащими львами. Большие стеллажи тех дивных механических арбалетов выстроились вдоль стен, писание вытравлено вокруг их железных прицелов. Мало что уродливее в этом мире, чем война, холоднокровка, но в её орудиях всё же может быть красота. И всё же, оглядывая чудо, каким была La Forge de San Javon, я не мог отыскать её хозяина.

— Минутку, garçon²⁵?

Глаза подмастерья расширились, когда я заговорил, и он вытер грязную руку о фартук, прежде чем протянуть её.

— Чёрный Лев… Честь для меня, шевалье.

— Merci. Но скажи на милость, где твой мастер Кортес?

— Я… — Парень нахмурился, оглядывая грохочущую сумятицу. — Он и месье Батист были тут минуту назад. Попробуйте в кладовой на задах?

Лаки кивнул в благодарность, и мы пробрались через литейню, уворачиваясь от снующих подмастерьев, вдыхая кипящий запах угля и кокса. Двойные двери раскрылись перед нами, и я повёл Лаклана в большое каменное здание на задах литейни, благословенно прохладное после той удушливой жары. Мы услышали впереди бормотание, пробираясь мимо мешков с рудой, ящиков со снаряжением, стеллажей с инструментом. И далеко в глубине склада, средь прохладных теней и старой паутины, мы нашли Батиста и Кортеса.

Сплетённых в объятиях.

Это зрелище было ударом в грудь, нутро моё ухнуло в сапоги. Мне вспомнилась ночь, когда я застал Аарона и Батиста в оружейной Сан-Мишона, целующихся в свете горна. Кортес и Батист тоже целовались, тела переплетены, кожа к пылающей коже. Рубаха Батиста была отброшена, штаны расшнурованы, руки мастера-кузнеца погружены внутрь. Рты их были едины, страсти — пламя, и Кортес охнул, когда Батист оттащил его за шкирку, заставив человека пониже опуститься на колени. Кортес прижал рот к коже Батиста, и поцелуи поднимались вверх, вверх, к…

— Мы не помешали?

Парочка вздрогнула, когда заговорил Лаклан, и Кортес поднялся на ноги, попятившись. Батист был в ужасе, глаза распахнуты, лицо обескровлено, губы приоткрыты в потрясении.

— Лаклан, — прошептал он. — Габриэль…

Кортес выглядел сконфуженным, ища какой-нибудь путь к бегству, пока я шипел.

— Усердно трудишься над Пьющей Пепел, мастер-кузнец? Всё своё мастерство в дело пустил?

— Я… прошу прощения, шевалье. — Тёмные его глаза встретили мои, костяшки прошлись по обожжённым щетиной губам. — Простите меня, я… мне надо вернуться к горну.

— Зачем? — фыркнул Лаклан. — Жара тут и так, по виду, в достатке.

— Убирайся отсюда, Лаклан, — рыкнул я, не сводя глаз с Батиста. — Встретимся позже в замке. Нам надо поговорить.

Лаклан ухмыльнулся, оглядев Батиста с ног до головы.

— Не нам одним.

Я схватил его за руку, когда он повернулся уйти.

— Держи это при себе, слышишь? Ни единого, мать его, слова никому. Особенно Аарону.

Лаки поднял руку, наполовину торжественно, наполовину с восторгом.

— Слово угодника-среброносца.

Я нахмурился, когда старый ученик развернулся на каблуке, подмигнув Батисту на прощание. Кортес откланялся, торопливо проскользнув мимо моего хмурого взгляда, поджав хвост. С невнятным бормотанием Батист двинулся было следом, но я удержал его рукой за плечо. Я ждал, пока мы не остались одни, и упрёк всё это время вскипал у меня за зубами.

— Батист, какого чёрта ты творишь?

— Я… — Он стиснул челюсть, не встречая моего взгляда. — Это не то, чем кажется, Габ…

— А чем тогда? Ты должен быть здесь и чинить Пьющую Пепел, а вместо этого… — Я стиснул зубы, ища слова. — Ради всего святого, Батист, Аарон там наверху спит в конском дерьме, а ты тут седлаешь другого мужчину!

— Не суйся в мои дела, Габриэль.

— Это и мои дела! Вы мои друзья! Я видел, как вы с Аароном отказались от всего! Бросив вызов Церкви, Ордену, всему, что у вас было, лишь бы быть вместе! И в мире, прогнившем до половины пути в ад, ваша любовь была тем единственным, что, я знал, переживёт всё это!

— Ты всё ещё в это веришь? — фыркнул он. — Как думаешь, что станет с нашей любовью, когда мне будет пятьдесят, Габриэль? Когда мне будет семьдесят? Думаешь, он будет любить меня тогда?

Я стиснул челюсть, и голос мой смягчился, когда его выстрел попал в цель.

— Ни один человек не знает, что принесёт завтра, брат. Я знаю наверняка лишь одно: Аарон любит тебя сейчас.

— И вот так он это показывает?

Батист вырвался из моей хватки, развернулся с рыком и ударил кулаком в стену так сильно, что костяшки раскололись. Острый, как лезвие, запах крови пронзил воздух, и зверь внезапно змеёй взвился из моей тьмы, замерев в одном дрожащем вздохе за прутьями.

— Он не прикоснётся ко мне, Габриэль! Ты понимаешь, каково это?

Я отступил на шаг, нутро перевернулось, когда тот красный запах поцеловал воздух, язык прилип к зубам.

— Я понимаю, что всякий отказ Аарона исходит не от недостатка любви, а от её избытка. Ради всего святого, разве ты не видишь? Он не хочет причинить тебе боль!

— Я вижу, что мой собственный муж смотрит на меня, как на яд, а сам он в одном глотке от ада!

— Аарон и есть в аду! Мне слишком хорошо знаком жар того пламени!

Батист глубоко вздохнул, мурашки бежали теперь по его коже. И, вперив в меня глаза, ставшие тёмными, как грех, он прошептал в окровавленный воздух:

— Я знаю, что знаком.

Он шагнул вперёд, зрачки набухли так, что почти поглотили глаза. И, облизнув сухие губы, поднял руку, ярко-багряную на костяшках, капающую с кончиков пальцев.

— Тебе не обязательно гореть в одиночку, Габриэль.

Я отшатнулся, и ножи холодного ужаса вонзились мне в нутро.

— …Какого чёрта ты несёшь?

— Всего чуть-чуть, Габ, — взмолился Батист, дрожа. — Всего один укус.

— Это не ты, Батист. — Я смотрел на него в ужасе, сердце громыхало. — Семеро, мать их, Мучеников, это не ты. Я знаю, у вас с Аароном нелады, но это не выход. Ему нужна твоя сила, теперь больше, чем когда-либо!

— Бог свидетель, я пытался! Я молил Бога пронести эту чашу мимо меня, но я не могу забыть блаженство того Поцелуя! Аарон зовёт это грехом, как некогда серебряные братья! А я говорю: нет греха в любви! Никакого греха не может из неё родиться, ибо никакое зло не рождается из того, что божественно!

Эти слова поразили меня, и истиной, и узнаваемостью, — проповедь, что произнёс Сантьяго не далее как прошлой ночью, вновь отдалась эхом в моём черепе. Я мог вспомнить, как пил из моей Астрид, — нескончаемые ночи крови и огня в нашей постели, любовь меж нами, выписанная глубочайшим красным. Но я тряхнул головой, чтобы прояснить её, зубы остры на языке, отрывая взгляд от его окровавленной руки.

— Возвращайся к работе, Батист. Никогда больше не говори мне об этом. Я хочу, чтобы Пьющая Пепел была цела, а мы убрались из этого проклятого места к исходу недели, ты меня, мать твою, слышишь?

Он смотрел ещё миг, и то ужасное, адово желание горело в его глазах.

— …Слышу.

Я едва не бежал со склада, вытаскивая трубку, когда вырвался обратно в литейню. Я метнул хмурый взгляд на месье Кортеса, проходя мимо, но он отказался встретить мои глаза. Я увидел Пью, лежавшую на его верстаке, звёздная сталь мерцала красным в свете горна. Но пот, жар, запах всех тех тел наполнили мне лёгкие, и я, шатаясь, выбрался на улицу, чиркнул огнивом и втянул полную чашу в горящие лёгкие.

Причастие омыло меня, жидкое, как вода, и слабое, и дым, что я выдыхал, едва не вышел рыданием. Какая-то мать прошла мимо, и запах её был как багор в моём нутре, а мальчик, что шёл подле неё, поднял на меня глаза и задрожал от того, что в них увидел. Я никогда не чувствовал себя так близко к пропасти, зажмурив глаза от вида людей вокруг, бури их сердцебиений, образов, затопивших мой внутренний взор: головы, оторванные от шей, глотки, разорванные настежь, как я купаюсь в том благословенном красном потопе.

А затем запели колокола.

Я открыл глаза, обнаружив себя на коленях, и посмотрел через улицу на их песнь. Я увидел изящные шпили, вздымающиеся над сгрудившимися крышами, звонящие час перед сумеречной мессой. Небо было темно, как мертводнь, — огромный покров, наброшенный на небеса и удушающий свет. Но тонущее солнце теперь скрылось за Le Dôme, и казалось, собор увит нимбом пламени, пока те колокола звонили по всему городу. Средь их песни мне почудилось, я снова слышу тот голос, не один, а целое множество, звенящий в опалённых жаждой чертогах моего сердца.

Любовь — лекарство от всех страданий.

Бальзам от всякой боли.

Ответ на всякий вопрос, что стоит задать.

И тогда я понял, к чему всё это вело. Поднявшись на ноги и проведя дрожащей рукой по трескающимся губам, глаза устремлены на те шпили, что вонзались в небеса.

— Пора в церковь.