Меня разбудил запах, где-то в глубокой поре перед рассветом. Ландыш и кровь, мягкие, как дымок свечи, проползли мне в нутро и вонзили зубы. Но, когда я открыл глаза в той тихой ночи, нутро наполнилось маслянистым льдом.

Она стояла в изножье моей постели, тощая, как тростинка, безмолвная, как призраки. Кожа её была трупно-бледной, укрытой рваным платьем, тёмным, как новорождённая полночь. Лицо нежное, как у куклы, одна рука тянулась ко мне. Волосы чёрные, как у её мамы, глаза серые, как мои, широкие и прозрачные, устремлённые на меня, когда она прошептала слово, разбившее мне сердце.

— Папа́.

— Пейшенс.

— Я не вижу. Здесь темно, папа́. Так темно и так холодно.

— О боже…

— Почему ты меня не защитил? — Кровавые слёзы катились по её щекам, капая на половицы. — Ты обещал всегда меня защищать.

— Мне так жаль, малышка. Я пытался.

По коже моей застучало, мягкая барабанная дробь нарастала, и запах накатывал волнами. Слёзы её обратились в дождь, понял я, — дождь из крови, потоки багрянца теперь лились пеленой из тьмы наверху. Он окатил мою дочь насквозь, окатил и меня, гром сотрясал скрытые небеса. Пейшенс звала меня, как делала в детстве, плача в ночи, когда гром становился громче. Я пытался дотянуться до неё, продираясь по своей затопляемой постели, и песнь, которую я ей пел, отдавалась эхом под рёвом красной бури.

Тёмный силуэт навис позади неё, поднявшись меж дождевых капель. Я увидел фарфоровую улыбку, длинный красный плащ, волосы цвета полуночной синевы. Я крикнул в предостережении, когда Селин сдвинула в сторону свою маску, явив жуткие черты под ней. Кожа на нижней половине её лица и горле была содрана, челюсть — голая кость, рот полон бритвенных зубов.

— Селин, нет!

Сестра прижала ладони к плечам моей дочери, мёртвые глаза прикованы к моим, и зашипела со всей ненавистью преисподней.

— Эт-той кровью обретём мы жизнь вечную.

Я закричал, когда она раскрыла рот, и клыки те были нескончаемым множеством, заполнившим весь мой горизонт. Но тут горло Селин вздулось, челюсть растянулась, мёртвые глаза распахнулись. И из тёмной бездны той ужасной пасти выскользнул змей, длинный, красный и гладкий, чешуя сверкала, как рубины, а глаза горящего пламени были устремлены на мои.

— ГАБРИЭЛЬ, — прошептал он.

— ГАБРИЭЛЬ.

— Подъём и сияй, шевалье!

Голос вырвал меня из тьмы, занавеси моего будуара отдёрнулись, впуская сквозь окна полосу кровавого света. Тусклое солнце мертводня доковыляло высоко над горизонтом, силуэт обрисовался на его фоне, тёмные косы и бледная кожа, и на миг мне почудилось, что я притащил сестру обратно через завесу сна.

— Идём, соня. Весь город ждёт.

Я нахмурился, сердце громыхало, пока кошмар таял, и я понял, кто эта женщина.

Мадемуазель Одетта…

— Светлого рассвета, шевалье. — Служанка усмехнулась. — Хотя рассвет, боюсь, давно миновал.

Я вдавил костяшки в глаза, веля жутким остаткам того сна сгинуть. Проведя дрожащей рукой по волосам, я оглядел комнату, смутно припоминая события вчерашнего пира: четыре бутылки вина, которыми я топил жажду, прежде чем удалиться в опочивальню, что подарил мне дед. Будуар мой был роскошен, сплошь красное дерево и полированная кожа, затейливая кровать с балдахином, достаточно большая, чтобы в её сердце потерялось стадо сосий. Я медленно сел, морщась от света.

— Семеро Мучеников… Который час?

— Около полудня. — Мадемуазель Одетта метнула мне поддразнивающую улыбку, подвязывая занавеси. — Добрый брат Лаклан послал меня поглядеть, дышишь ли ты ещё.

Я застонал, пульс утихал, сон таял в мрачном свете дня. И всё же тот запах держался, та кровь, прекрасная, сводящая с ума, горящая в нутре так ярко и явно, что я проверил кожу, не вправду ли те красные дожди меня вымочили.

И, моргая снизу вверх на служанку, хлопотавшую у драпировок, я медленно осознал.

У юной мадемуазель Одетты была лунная пора.

Эта мысль послала непрошеный трепет по коже, вниз по покалывающему хребту, и осела гудением у меня в чреслах. Я закрыл глаза от вида её, голова всё ещё гудела после загула, силясь не думать, как легко было бы…

— Идёмте, шевалье, ваши товарищи ждут.

Служанка стянула с меня одеяла, намереваясь поднять с постели. Игривая улыбка скривила её губы и раскрылась в ахе, когда она поняла, что я сплю под ними нагой. Пока она, запинаясь, извинялась, взгляд Одетты уплыл ниже, и горячий румянец залил её щёки. Запах её крови наполнял комнату, в конце концов, а состояние моё стало несколько…

— Воодушевлённым? — спросил Жан-Франсуа.

Последний угодник-среброносец пригубил вино, смущённый.

— Весьма.

— Грубоватое пробуждение во всех смыслах.

Габриэль фыркнул.

— Я-то уж точно так подумал. Но, когда Одетта увидела, что ждёт под теми покрывалами, она не отвела взгляд, как я ожидал бы. Вместо того взгляд её задержался, впивая рисунки на моей коже, шрамы и мышцы, вверх, вверх, к глазам, что теперь смотрели на неё.

— Не возражаешь? — спросил я, подняв бровь.

— …Нет, — просто ответила она.

— Это всё, мадемуазель? — спросил я, уже хмурясь.

— Если вам угодно. — Тёмные глаза пронзили мои, её запах целовал мне язык. Взгляд мой метнулся к её горлу, украшенному чёрной шёлковой лентой и золотым медальоном.

— Мне было бы угодно, — рыкнул я. — Au revoir²², мадемуазель Одетта.

— Au revoir, шевалье.

С безупречным реверансом Одетта выскользнула из моего будуара, лазурное платье шелестело, как старая летняя листва. Я всё ещё чуял её, слышал её пульс, что участился, когда она вновь сунула голову в дверной проём, глянув на золотой колокольчик на моём прикроватном столике.

— Звоните, коли будет нужда.

Жан-Франсуа цокнул языком, перевернув новый лист в томе.

— Жадная маленькая потаскушка.

— Я уже говорил тебе, летописец. Людей влечёт к тьме внутри бледнокровок. Точно так же, как их влечёт к вампирам, что нас сотворили. Одни нас презирают, другие обожают, но никто не остаётся равнодушным. И не то чтобы я бренчал на собственной лютне, но я был своего рода легендой.

— И всё же. Добрая мадемуазель вела себя довольно бесстыдно, oui?

— Кому бы говорить, мать твою, вампир.

— Вообще-то мне, — сказал летописец, разглаживая страницу.

— Ты ценишь плоть дешевле воды, — нахмурился Габриэль. — Ты вчера дал мне Дарио. Предлагал и Мелину. Ты, без сомнения, переспал с каждым рабом, что тебе служит, и с радостью предложил бы их всех мне, реши ты, что тебе выпадет шанс поглядеть. Или поучаствовать.

Маркиз усмехнулся.

— Ты говоришь, как моя мать. Но в одном ты заблуждаешься. Ибо, хотя я и впрямь безнадёжный гедонист, мне за это нисколько не стыдно.

Жан-Франсуа обмакнул перо, постучал золотым кончиком о край бутылочки.

— …Это предложение, кстати, ещё в силе.

Габриэль стиснул зубы, пригубил вино. Взгляд Жан-Франсуа уплыл к полоске света под дверью камеры. К тени женщины, притаившейся снаружи.

— Жаждешь?

— Я вышел чуть позже полудня, — продолжал угодник-среброносец. — Свежевыбритый и хорошо отмытый после месяцев нескончаемой грязи. Лаки был внизу, Шарлотта расхаживала рядом, и глаз её встретил мой, когда я спускался по парадной лестнице. Кузина по-прежнему была одета как воин: длинный сюртук женского кроя, бриджи, а не юбки, волосы струились до пола. Лоб её всё ещё был отмечен пеплом, и она держала длинный свёрток, завёрнутый в промасленную ткань.

Я кивнул.

— Доброго утра, дама де Леон.

— Полдня прошло, — нахмурилась Шарлотта. — Я уж начала думать, что ты мёртв.

— Отсюда чувствую твоё разочарование.

— Та ещё гулянка вчера, брат, — улыбнулся Лаки. — Как голова?

— Всё ещё на плечах. — Я глянул на кузину и отхлебнул из фляги — последнее из винного шкафа наверху. — Ты сопровождаешь нас в La Forge de San Javon?

Шарлотта кивнула, передавая свёрток.

— Месье Са-Исмаэль уже там.

Развернув промасленную ткань, я увидел, что это Пьющая Пепел, уютно устроившаяся в потрёпанных ножнах. Мы не разговаривали несколько дней, и я медленно вытащил её, гадая, встретят ли меня песни или вопли. Но голос её отдался в голове, серебряный, мягкий, точно со сна.

«Доброго утра-утра-утра, Габриэль…»

— Светлого рассвета, Пью. Всё хорошо?

«Всё прекрасно-расно-расно, друг мой».

— Мы несём тебя в горн. Батист сделает тебя целой. — Я двинулся было вложить её обратно в ножны. — Скоро тебе станет лучше, обещаю.

«Нет-нет, не гаси меня ещё. Мы больше не-не-не разговариваем, д-д-друг мой. Солнце сияет. Воинство поёт. Пройдись со мной, как мы некогда хаживали в чертогах света и любви».

— Как угодно. — Подняв бровь, я глянул на Шарлотту. — Веди, мадемуазель де Леон.

Мы с Лаки последовали за кузиной через замок, мимо львиной ливреи и доспехов прекрасной работы, к надвратной башне у тыла замка. Широкая дорога сбегала длинными зигзагами по склону утёса, ведя к городу внизу. Свет мертводня был мрачен, воздух влажен, как гульфик обжоры, но всё же Леон был зрелищем на загляденье. Порт — это склады, таверны и длинный дощатый настил, флотилия рыбацких лодок качалась у его пирсов, суровый форт, ощетинившийся пушками, нависал над тёмными водами. Но я заметил, что большинство зданий вдоль кромки воды были новыми, а известняк в центре города местами темнее — всё ещё в пятнах с тех пор, как кузина сожгла те вампирские выводки дотла.

Пьющая Пепел пела гимн у меня в голове, пока Шарлотта вела нас вниз по дороге утёса и через благородный квартал, где люди сновали по своим делам. Если бы не холопское серебро и косы девичьих волос на окнах, не купели со святой водой у каждой двери, Леон мог бы почти сойти за город из времён, прежде чем солнце нас покинуло. Но на каждом углу висела железная клетка, на которой было начертано преступление трупа внутри — еретик, ведьма, идолопоклонник, — а по улицам бродили патрули жандармов, лбы отмечены пеплом, механические арбалеты за спиной. В отличие от Редуотча, я не видел ни беженцев из растерзанных войной провинций, ни нищих. И мне почудился слабый запах золы в воздухе, пока Шарлотта вела нас по широкому бульвару к чуду в сердце города.

— Великий собор Леона.

— Le Dôme, — выдохнул Лаки, осенив себя колесом. — Сладчайшая Дева-Мать.

— Та ещё громадина, — согласился я.

«Б-б-б-богохульство, друг мой…»

Круглый монолит из мрамора и витражного стекла, окружённый семью шпилями, что касались неба. Его сводчатые входы вздымались на тридцать футов — рассветные двери на восток, закатные на запад. Они были из бронзы, позеленевшей за долгие годы, с тиснёным мотивом войн небесных: Небесное Воинство, бьющееся с легионами Падших. Но, хотя Le Dôme и был шедевром, его едва не затмевало чудо снаружи.

Я слыхал о нём в странствиях, но не думал, что увижу собственными глазами. Le Chemin des Anges²³, называли его, — Путь Ангелов, — дань скульптора Альфонса де Меранже, изваянная почти век назад. Двадцать семь фигур, исполинских ростом, стояли на широком каменном бульваре, опоясывавшем собор, оберегая его от всякого вреда.

Они были ошеломительно прекрасны, огромные крылья сложены за спинами, гербы в руках: Элоиза с мечом и щитом, Кьяра с повязкой на глазах и весами, Эванджелин с венком из цветов. Мрачный Мане с косами, Рафаэль с книгой и, разумеется, Гавриил, покровитель этого города, его пламенеющий меч вознесён к небесам. После всего, что я повидал, в сердце моём не осталось любви ни ко Всевышнему, ни к его легионам. Но всё же дыхание моё перехватило при виде их.

Я поднял взгляд на тёзку, и меня вдруг поразила мысль, что лицо его кажется… знакомым. Я не мог понять, когда и где, но, глядя вверх на ту прекрасную статую, был охвачен уверенностью, что видел его прежде. Глаза Шарлотты тоже были устремлены на Гавриила, пальцы прижаты к пламенеющему мечу, приколотому над сердцем, и я вспомнил рассказ Матьё о том, как она заслужила своё имя. Я не питал иллюзий, будто ангел и впрямь явился ей в этом соборе, понуждая выжечь скверну из сердца города. Но Бог свидетель, не мне было косо смотреть на других за те шутки, что разум играет со скорбящими.

«Гаврэль».

Я опустил взгляд, когда заговорил мой клинок, серебряные глаза прикованы к ангелу наверху.

«Совсем н-н-не похож на него».

— Идём. — Шарлотта поклонилась статуе на прощание. — Горн в эту сторону.

Мы шли по длинным улицам, сквозь поцелуй соли и вонь рыбы, в квартал ремесленников. Люди бросали на нас любопытные взгляды — матери, торговки и купцы смотрели на меня и Лаки с благоговением. Но ни один из них не встретил взгляда кузины при её приближении, и многие шипели, когда она проходила мимо, плюя через плечо или осеняя себя колесом. Шарлотта не обращала на них внимания, подбородок высоко поднят, и вела нас к могучему каменному зданию на краю большой площади. Статуя Элоизы с мечом и щитом стояла на страже снаружи, песнь наковальни и древесный дым целовали воздух, тотчас напомнив мне горн моего отчима в Лорсоне; как мы с сестрой играли в солдат, пока солнце опускалось за горизонт, сражаясь спина к спине против незримых легионов.

Всегда в меньшинстве, говорили мы. Никогда не слабее. Всегда Львы.

Воспоминание о кошмаре поднялось тогда непрошеным — те ухмыляющиеся зубы, тот красный змей, выскальзывающий меж ними. Селин снилась мне почти каждую ночь с тех пор, как я выпил её кровь в Кэрнхеме, но тот змей был чем-то новым…

— Габ!

Крик выдернул меня из забытья обратно в тусклый свет дня. Батист шагал из здания, тёмные глаза светились радостью. Пригожий малый примерно Батистовых лет шёл рядом, бритая голова и ярко-синий взгляд, а кожа на руках и мускулистых предплечьях несла характерные ожоговые шрамы собрата-чернопалого.

— Светлого рассвета, брат. — Я кивнул большому человеку. — Какие вести?

— Габ, это поразительно, — сказал Батист, чуть не пьяный от восторга, махнув на литейню за спиной. — Они используют что-то вроде конвекции, чтобы улавливать жар, концентрировать его на самом себе. Но горн устроен так, что меньше тепла теряется в воздух, меньше топлива уходит на разжиг, Боже Всемогущий, это невероятно.

Человек рядом с Батистом усмехнулся, смахнув пот со лба. Кожа его была насыщенно-оливковой, улыбка ярка на фоне угля, размазанного по лицу.

— Merci, месье Са-Исмаэль. Высокая похвала от чернопалого из Сан-Мишона.

— Габ, Лаки, это месье Кортес, — сказал Батист. — Мастер-кузнец Леона.

— Фернандо, прошу. Мы тут не больно-то церемонимся.

— А зря, чёрт возьми. — Батист покачал головой. — Механические луки городского войска, пламенеющий клинок мадемуазель Шарлотты, пушки в бухте — всё твоей выделки. — Он глянул на меня, глаза горели. — Я видел работу мастеров прежде, брат. И не бросаюсь этим словом. Но этот человек — гений.

— Высокая похвала и впрямь, — кивнул я. — Рад встрече, месье.

Я пожал руку Кортеса, хватка крепкая и честная, Лаки сделал то же. Мастер-кузнец Леона посмотрел теперь на кузину, и взгляд его задержался на пепле на её лбу.

— La Lionne Cendrée.

— Месье Кортес, — ответила она, не встречая его глаз. — Светлого рассвета.

Он указал на её клинок.

— Светоносица хорошо служит на твоих охотах?

— Служит исправно. Хотя камера её суха. Дозволишь ли мне посетить склады, чтобы её пополнить?

— Разумеется, мадемуазель. Я велю одному из моих ребят…

— Я знаю дорогу, месье Кортес. — Шарлотта кивнула нам, коротко и холодно. — Au revoir, брат а Краег. Шевалье. Оставляю вас в умелых руках.

Кузина развернулась на каблуке и зашагала в литейню. Я видел, как подмастерья шарахаются в стороны при её приближении, ещё больше бормотаний-проклятий, пока она проходила мимо, а Шарлотта не обращала на это внимания. Лаклан смотрел ей вслед, и голос его стал тоскливым.

— Они её презирают. Хоть она их всех спасла.

— Но какой ценой, добрый брат?

Лаки глянул на мастера-кузнеца, когда говорил, зелёные глаза стали жёсткими. Фернандо прочистил горло, посмотрел на меня.

— Мне сказали, у вас есть для меня пациентка, шевалье?

— Oui. — Я поднял меч, обращаясь к деве на рукояти. — Пью, это месье Кортес. Они с Батистом тебе помогут. Придержи язык, пока в его опеке, oui?

«Жила-была д-дева в Ардунне,»

«С языком небывало искусным».

«С ангельской негой»

«Присядет на л-лик,»

«И всё ж изловчится защекотать твой—»

— Ну-ну, веди себя прилично, oui?

— Семеро Мучеников… — прошептал Фернандо. — Пьющая Пепел. Я слыхал о ней дюжину легенд, но и не думал увидеть её собственными глазами…

— Будь предупреждён, она в последнее время не в себе. Но коли ты сможешь её починить, месье, Чёрный Лев Лорсона будет вечно у тебя в долгу.

Кузнец принял Пьющую Пепел со всем благоговением, что подобает святой реликвии, и глаза его блестели, скользя по клинку. Но взгляд его омрачился, дойдя до острия, — волосяная трещина, которую теперь даже я мог видеть, тянулась всё ближе к рукояти.

— Что скажешь, месье Кортес? — спросил я, и в груди заныло. — Сможешь ли её выправить?

— Могу попробовать, но… — Глаза чернопалого наполнились изумлением, когда он посмотрел на клинок в руках. — Она… сладчайшая Дева-Мать, она говорит со мной, шевалье.

— Это лучше, чем вопли. Но не обращай внимания на оскорбления, которыми она может одарить твою матушку. — Я криво улыбнулся, глянул на Батиста. — Могу я доверить тебе позаботиться о ней, брат?

— Разумеется. — Большой человек тоскливо посмотрел на здание позади, мастер-кузнец рядом. — И с удовольствием. Я никогда не работал в литейне, подобной этой. Хотя мой наставник был одним из лучших кузнецов Элидэна, месье Кортес, бьюсь об заклад, может научить меня кое-чему.

— Фернандо, прошу. И я был бы польщён твоей помощью. Но нам лучше приступить. Понадобится всё моё мастерство, чтобы выправить эту красавицу.

Без дальнейших церемоний чернопалые повернулись обратно к литейне, переговариваясь возбуждёнными голосами. Запах плавильни и кокса, гимн наковальни и молота — эти напоминания о детстве принесли странное чувство покоя, и, глянув на Лаклана, я поймал себя на улыбке. Бог свидетель, мы повидали свои испытания за эти последние месяцы, и я понятия не имел, что ждёт нас в городе моих предков. Но мы нашли нежданный приём, кузнечное искусство, что могло помочь нам в наших бедах. Рука моя уплыла к рукаву, к фиалу крови, спрятанному там, и знание того, что я должен с ним сделать, наполнило меня огнём. Уже скоро мы вновь будем в пути за нашей добычей, и месть казалась ближе, чем когда-либо.

Габриэль умолк в своём рассказе, допил кубок, медленно облизнул губы. Кожа его одежды скрипнула, когда он подался вперёд, чтобы налить себе ещё, багрянец плеснул на золото, и аромат вина зарумянил воздух. Жан-Франсуа поднял шоколадные глаза.

— Отчего у меня гложущее подозрение, Габриэль, что всё это давалось слишком легко? Что дела шли чересчур хорошо?

— Потому что так и было, холоднокровка.

Последний угодник-среброносец покачал головой и вздохнул.

— Потому что так оно, мать его, и было.