В офис я приехала злая.

Нет.

Не злая.

Взведённая до такой степени, что если бы кто-то дотронулся до меня не тем тоном, я бы, возможно, укусила.

Воронцов ждал в кабинете.

Без пиджака.

С закатанными рукавами.

Над столом с разложенными документами.

Иногда мне казалось, что он нарочно выглядит так, чтобы у подчинённых путались мысли.

— Вы опоздали на четыре минуты, — сказал он, не поднимая головы.

— Я вообще-то приехала в свой законный выходной.

— Уже нет.

— Удивительно, как тонко вы умеете портить людям жизнь.

Он вскинул глаза.

— Садитесь.

— Ненавижу это слово.

— Прекрасно. Значит, запомните его быстрее.

Я села с таким видом, будто делала ему величайшее одолжение.

Он подвинул ко мне бумаги.

— Здесь правки. Нужно согласовать сегодня.

Я пролистала страницы и поняла, что работы на несколько часов.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно.

— Это можно было сделать в понедельник.

— Можно. Но тогда в понедельник мы потеряем темп.

— Иногда мне кажется, вы спите с ежедневником.

— А иногда мне кажется, вы слишком много интересуетесь моей личной жизнью.

Я подняла на него взгляд.

Он смотрел спокойно.

Почти лениво.

Но под этим спокойствием уже жила знакомая искра.

— Не льстите себе.

— Тогда не задавайте провокационных формулировок.

— А вы не устраивайте сцены у ресторанов.

Он замолчал.

Точнее — опасно притих.

— Сцены? — переспросил он очень ровно.

— Да. Именно. То, что было сегодня, — это нерабочее вторжение.

— Вы были на свидании?

Я едва не поперхнулась воздухом.

— С чего вы взяли?

— С того, как он на вас смотрел.

— А вы, значит, специалист по мужским взглядам?

— По мужским намерениям — да.

— Серьёзно? И что же вы там увидели?

Он откинулся на спинку кресла и посмотрел так, будто сейчас будет препарировать не Лисовского, а меня.

— Достаточный интерес, чтобы мне это не нравилось.

У меня сбилось дыхание.

Нет.

Нет.

Нет.

Так нельзя.

Нельзя говорить подобные вещи женщине, которая и без того живёт на грани нервного срыва и глупости.

— Почему? — спросила я тише, чем собиралась.

Он выдержал паузу.

Слишком длинную.

Слишком тяжёлую.

— Потому что вы мне мешаете думать, — сказал он наконец.

У меня похолодели пальцы.

— Простите?

— Вы прекрасно слышали.

— Нет. Я, кажется, ослышалась.

— Не ослышались.

Я смотрела на него и чувствовала, как почва уходит из-под ног.

Потому что такого я не ждала.

Не сейчас.

Не так.

Не после недели его тяжёлых взглядов, раздражения на Лисовского и слишком личного контроля.

— Если это такая форма давления... — начала я.

Он резко встал.

— Довольно.

Я замолчала мгновенно.

Воронцов обошёл стол и остановился рядом.

Слишком близко.

Слишком большой.

Слишком мужчина.

— Вы всё время думаете, что я играю, — произнёс он негромко. — Что мной движет только контроль, привычка командовать и желание держать всё в кулаке. Да, это тоже есть. Но не только.

У меня во рту пересохло.

— Тогда что ещё?

Он смотрел на меня тяжёлым, прямым взглядом.

— Вы.

У меня вспыхнуло всё тело.

Глупо.

Мгновенно.

Необратимо.

— Это... неуместно, — прошептала я.

— Согласен.

— Я ваша подчинённая.

— Знаю.

— Тогда зачем вы это говорите?

Воронцов чуть наклонился ко мне.

— Потому что с каждым днём всё сложнее делать вид, что вы меня не задеваете.

Господи.

Я должна была встать.

Сказать что-нибудь жёсткое.

Напомнить о границах.

О субординации.

О здравом смысле.

Вместо этого я сидела и чувствовала, как моя кожа вспоминает мужчину из номера сильнее, чем когда-либо.

Не его.

Не его.

Только не его.

Но рядом с ним мне становилось так же жарко.

Это было страшно.

— Я не знаю, что вам ответить, — сказала я честно.

— Ничего не отвечайте.

— Тогда зачем?

— Потому что я не хочу, чтобы вы думали, будто мне всё равно, с кем вы ходите по ресторанам.

И вот тут я поняла: это не просто ревность.

Это уже хуже.

Гораздо хуже.