Первый раз я оказалась у него дома в четверг.

Не потому что так планировала.

Потому что в офисе вырубило электричество на половине этажа, а наутро у нас была презентация для совета директоров, которую нужно было закончить любой ценой.

Я уже готова была предложить работать из коворкинга, из машины, из пещеры — лишь бы не там, где нет света.

Но Воронцов просто сказал:

— Поехали ко мне.

— Простите?

— У меня всё готово для работы.

— Это плохая идея.

— Почему?

— Потому что вы мой босс.

— И?

— И потому что я уже не уверена, что умею рядом с вами только работать.

Повисла тишина.

Потом он очень медленно закрыл папку, которую держал в руках.

— Наконец-то, — произнёс он низко, — хоть одна честная фраза за этот день.

Щёки вспыхнули мгновенно.

— Я не это имела в виду.

— Лжёте.

Я отвернулась.

Он был прав.

Проклятье, как же он был прав.

И всё же через сорок минут я уже сидела за длинным столом в его квартире, среди ноутбуков, распечаток и бокалов с водой, и пыталась убедить себя, что всё под контролем.

Квартира была очень его.

Просторная.

Лаконичная.

Сдержанная.

Дорогая.

И, как ни странно, тёплая.

Не в интерьерном смысле.

В ощущении.

Здесь было слишком много мужчины.

Но не пустоты.

— Чай или кофе? — спросил он, проходя к кухне.

— Лучше нервную систему обратно.

— Этого у меня нет. Есть зелёный чай.

— Тогда чай.

Он двигался по своей кухне так уверенно и спокойно, что я невольно засмотрелась.

Потом поймала себя на этом и мысленно отвесила себе подзатыльник.

Работать.

Ты приехала работать.

Первые полтора часа мы действительно работали.

Жёстко, быстро, слаженно.

Даже слишком.

Иногда мне казалось, что мы давно уже не начальник и помощница, а команда из двух слишком упрямых людей, которые умеют добивать любой хаос до результата.

И это было опасно.

Потому что именно в такие моменты я особенно ярко чувствовала, как хорошо мы подходим друг другу.

А потом в какой-то момент у меня соскользнула с плеча кофта, и Воронцов вдруг замер.

Я проследила за его взглядом.

На моей ключице, чуть ниже, всё ещё виднелся бледный след старого поцелуя с той самой ночи. Я думала, он давно сошёл. Видимо, нет.

Я резко дёрнула ткань вверх.

Поздно.

Он уже увидел.

И в его лице что-то очень нехорошо изменилось.

— Это он? — спросил он тихо.

У меня внутри всё застыло.

— Что?

— Тот, кого вы ищете.

Я не ответила.

Не смогла.

Потому что вопрос ударил слишком точно.

Слишком больно.

Слишком ревниво.

Он встал.

Подошёл ко мне.

Остановился вплотную.

— Полина, — голос у него стал глухим, — вы хоть понимаете, как сильно я сейчас хочу услышать, что это был не он?

Дышать стало трудно.

Я подняла на него глаза.

— А если был?

Он смотрел так, будто ещё секунда — и сам себе не ответит.

— Тогда мне придётся очень постараться, чтобы не возненавидеть мужчину, о котором я даже ничего не знаю.

И, боже мой, именно после этих слов я поняла:

я люблю его.

Не просто хочу.

Не просто схожу с ума рядом.

Не просто реагирую на силу и мужскую тяжесть.

Люблю.

По-настоящему.

Так, что внутри всё обрывается.

И это было самым ужасным открытием за весь месяц.