В машине было тихо.

Слишком.

Я сидела на пассажирском сиденье, смотрела в окно и изо всех сил делала вид, что меня не разрывает изнутри.

«Посмотри на меня».

Эта фраза всё ещё гудела под кожей.

Он мог сказать её случайно.

Просто так.

Не зная.

Не знача ничего.

А мог...

Нет.

Нельзя.

Если начать связывать каждую мелочь с той ночью, я сойду с ума раньше, чем найду правду.

— Вы хотите поговорить? — спросил Воронцов, не отрывая взгляда от дороги.

— Нет.

— Лжёте.

— А вы всегда так уверены, что знаете лучше меня?

— В вашем случае — часто.

— Это невыносимо.

— Согласен.

Я резко повернулась к нему.

— И что это значит?

— Что?

— Всё. Это ваше поведение. Эти намёки. Контроль. Ревность. А потом — тишина, как будто ничего не было.

Он крепче сжал руль.

Я заметила.

И почему-то от этого у меня побежали мурашки.

— Я не привык к ситуациям, в которых не могу действовать прямо, — сказал он наконец.

— Почему?

— Потому что вы работаете на меня.

— И?

— И я не хочу пользоваться положением.

Я моргнула.

Это было...

неожиданно.

Слишком честно для него.

Слишком по-мужски.

Без игры.

— Но при этом вы всё равно меня ревнуете, — тихо сказала я.

Он усмехнулся без веселья.

— Да.

Сердце глухо ударилось о рёбра.

— К кому?

— Ко всем, кого вы рассматриваете дольше трёх секунд.

Кровь бросилась в лицо.

Он видел.

Он всё это время видел.

— Я никого не...

— Полина.

Тихо.

С нажимом.

Так, что спорить стало бессмысленно.

— Вы кого-то ищете, — продолжил он. — И меня это бесит.

— Почему?

На светофоре он повернул ко мне голову.

И взглянул так, что у меня сжалось всё внутри.

— Потому что я хочу, чтобы вы смотрели только на меня.

После этой фразы нужно было немедленно выпрыгивать из машины.

На полном ходу.

С молитвой.

Без оглядки.

Вместо этого я просто сидела и чувствовала, как по телу медленно расходится опасный, вязкий жар.

— Вы говорите ужасные вещи, — прошептала я.

— Нет. Честные.

Светофор переключился.

Машина тронулась.

А я поняла, что пропадаю.

Ещё не влюбилась окончательно.

Но уже близко.

Слишком близко.

И где-то внутри меня от этого стало по-настоящему страшно.

Потому что я не имела права.

Пока мужчина той ночи не найден.

Пока правда не установлена.

Пока я не знаю, кого вообще подпустила тогда к своему телу и сердцу.

Но сердце, как выяснилось, моих доводов не слушало.

Оно уже делало глупости.

Он остановился у моего дома.

Я потянулась к ручке двери, но он произнёс:

— Полина.

Я замерла.

— Да?

— Если вы и дальше будете от меня шарахаться после каждого откровенного разговора, это начнёт задевать уже моё самолюбие.

Я обернулась.

И едва не задохнулась от его взгляда.

— А оно у вас, конечно, нежное и ранимое.

— Нет. Но вы почему-то умеете попадать точно туда.

У меня дрогнули пальцы.

— Спокойной ночи, Андрей Сергеевич.

— Ненавижу, когда вы так официальны.

— А я ненавижу, когда вы так смотрите.

Он прищурился.

— Как?

Я выдохнула.

— Как будто уже всё решили за меня.

Он медленно улыбнулся.

Почти незаметно.

Очень опасно.

— Пока нет.

Я выскочила из машины быстрее, чем успела ляпнуть что-то ещё более глупое.

Но всю ночь потом мне снилось одно и то же:

его взгляд,

его голос

и фраза, которая теперь звучала из двух мест сразу —

из офиса

и из того номера, где я оставила часть памяти.