С каждым днем беспокойство все сильнее охватывало Навагина. До Петропавловска было еще терпимо: море, полузабытое за годы жизни в Москве, туманные очертания берегов, сырой ветер — все это вновь возвращалось в его жизнь, напоминая о далекой родине. Но постепенно он свыкся с морем. Захотелось как можно скорее добраться до серой, скалистой и пустынной земли, откуда шесть лет назад пароход увез его пугливым и замкнутым мальчиком.

Дни тянулись однообразно и долго.

Шестибалльный норд-остовый ветер развел крутую волну. Тяжело груженный пароход раскачивало, как поплавок: в каютах ничто не держалось на месте. Казалось бы — только и спать в такую погоду! Но Навагин, лишь продремав ночь, рано утром набрасывал непромокаемый плащ и отправлялся на нос парохода, — на полубак. Здесь качало особенно сильно. Соленые гребни волн со свистом и шелестом перехлестывали через борт, каскадами брызг обдавая человека. Мелкий дождь беспрестанно сыпался из низких туч. Завывал ветер. Пассажиры и даже привычные к непогодам Охотского моря матросы с удивлением наблюдали за странным путником, бессменно дежурившим на полубаке. Матросы пробовали заговаривать с ним. Навагин вежливо улыбался и, подергивая синий парашютный значок на груди, отвечал невпопад. Он стремился отделаться лаконичными и короткими ответами.

Скоро все оставили странного пассажира в покое. Никому не мешая, он продолжал маячить на носу корабля, покидая свой наблюдательный пост лишь для короткого сна, для обеда и завтрака.

…Эта навязчивая идея появилась внезапно: первым на корабле увидеть берега Чукотки. Вначале она была капризом вынужденного безделья, но постепенно превратилась в необходимость, побороть которую нехватало сил. Казалось, вместе с берегом он увидит и то, что сможет разрешить сомнения, мучающие его все последние дни.

Берега он увидел действительно первым, но облегчения не ощутил. Берега плыли мимо левого борта судна, они были серыми, хмурыми и туманными. От них веяло холодом и пустынностью. Земля лежала суровая и красивая в своей безмолвности: Навагин невольно сравнил ее со сказочной спящей красавицей. Веками, беспробудно спала эта земля. В недрах ее таились неиссякаемые богатства. Пурги и ветры носились над ней. Редкие звери пятнали следами пушистые россыпи снегов. Еще более редкие люди ютились на крошечных клочочках ее, влача нищенское, полуживотное существование. Люди тысячелетиями жили по древним и первобытным законам предков, они охотились на зверей, одевались в звериные шкуры и ели звериное мясо. Звери плодились, они привыкли к суровой полярной природе, и не исчезали. Люди же вымирали: они гибли от морозов и пурги, от страшных медведей, от голода и, наконец, от себе подобных.

Память людей хранит здесь воспоминания о мрачных годах бесправия, равного которому нет на земном шаре.

Думать об этом Навагину было мучительно-больно. Он отчетливо помнил длиннобородых и тучных русских купцов, едких, поджарых и резких американцев, чисто выбритых и надменных английских негоциантов. Все они были одинаково жадны и ненасытны к добыче. Тогда их присутствие на Чукотке казалось естественным и даже необходимым. Правда, луораветланы называли их «танги-тан», что значит — пришелец, враг. Но купцы привозили винчестеры, порох, муку и главное — водку. И ничего, что плохой винчестер стоил восемь песцов: это казалось дружбой, благодеянием. Они спаивали охотников, и те «дарили» друзьям драгоценнейшие в мире шкурки голубых песцов…

Лишь сейчас, видя детство свое сквозь призму шестилетней учебы в Москве, сквозь годы партийной закалки, Навагин особенно остро ощутил великую радость. Радость была от сознания, что «танги-тан» всех мастей давно сметены с холодных равнин его родины, что новые люди — большевики — учат по-новому жить его народ.

На берег Навагин съехал одним из первых. Берег лежал попрежнему желто-серым, его покрывали песок и галька. Кое-где еще держался толстый зимний припай. Недалеко от берега, покачиваясь на мелкой мертвой зыби, стояли три гидроплана. Глядя на них, Навагин вспомнил свои первые прыжки с парашютом. Ему захотелось вдруг ринуться сейчас из голубой безоблачной выси и плавно, на нежном шелку парашюта, опуститься на желтый песок берега. Словно ища успокоения, он подергал синенький парашютный значок на груди. И от этого ему как будто стало легче, спокойней. Навагин оглянулся. В ложбинках сопок белел нерастаявший снег. Маленькие домишки культбазы, памятные с детства, обросли целым поселком желтых сосновых домов. Вокруг поселка высились приземистые яранги.

На берегу, наблюдая за выгрузкой парохода, стояла толпа луораветланов. Спокойные и наружно бесстрастные, они незаметно посматривали на приезжего. Их удивлял европейский костюм его, большие круглые очки и ботинки, скользившие по береговой гальке. Такую одежду луораветланы привыкли видеть только на европейцах. А тут, из-под выпуклых стеклышек очков, на них посматривали черно-коричневые глаза сородича, над глазами вздрагивали черные косоватые брови, а смуглые, широкие скулы приезжего мог иметь только чистокровный луораветлан.

Люди ждали, чтобы приезжий назвался первым. Улыбаясь, Навагин по-северному медлительно подошел к толпе. Все повернулись в его сторону. И, когда он свободно и просто заговорил на родном языке, многие приветливо и радостно улыбнулись.

— Я тоже луораветлан, — говорил Навагин. — Вы должны меня помнить и знаете моего отца, охотника Катаргына.

Из толпы выступил высокий седой старик. Он опирался на суковатую палку и сильно горбился под тяжестью прожитых лет. Пристально посмотрев в лицо приезжего, он утвердительно кивнул головой:

— Я знаю тебя. Ты Наванга. Ты шесть лет назад уехал от нас на корабле русских.

Теперь многие узнали в Навагине былого оборвыша Навангу, второго сына охотника Катаргына. Люди помнили старую, рваную ярангу на окраине стойбища, помнили ребятишек, которых так трудно было прокормить хромому, некогда помятому медведем, охотнику. Люди внимательно рассматривали Навангу, давно считавшегося пропавшим. Их удивляло и возвращение его, и необычный для луораветлана костюм, и синенький значок, и сдержанность, свойственная опытным и храбрым луораветланам.

— Зачем ты приехал? — спросил один из них.

Навагин радовался, что его узнали. Подбирая простые слова, он заговорил:

— Я был в Москве, где живет наш Сталин. Я учился там мудрости излечивать болезни людей и стал врачом. Я умею лечить раны, нанесенные медведем, и боль внутри человека. Ты спрашиваешь, зачем я приехал? Я скажу: щенок тоже тянется к соскам своей матери. Я приехал на родную землю, к своему народу, чтобы жить и работать здесь.

— Ты шаман? — недоверчиво посмотрел на него молодой сухощавый парень.

Навагин улыбнулся его наивности:

— Разве в Москве учат быть шаманом? В Москве нет шаманов. Шаманы обманывают людей, они лечат не от болезней, а от духов. Они беснуются и поют заклинания. А я излечиваю людей от болезней. Ты слышал про большевиков, про коммунистов?

— Да, — оживился парень. — Я знаю коммунистов: я комсомолец.

— А я — коммунист. Врач-коммунист не может быть шаманом. Правда?

К поселку Навагина провожали старик и недоверчивый парень. Навагин шел медленно, старательно ступая в ногу с ними. Он внимательно слушал, что говорил старик. Сквозь тучи прорвалось солнце, оно запылало огромным костром. В солнечных лучах море, далекие сопки и тундра стали нежноголубыми. Бревенчатые домики поселка еще ярче засверкали своими новенькими желтыми стенами.

— Где мой отец? — спросил вдруг Навагин.

Старик опустил голову, мохнатые брови низко нависли над его глазами. Парень, до этого шагавший рядом, нагнулся и начал перевязывать ремень у торбасов. Чувствуя неладное, Навагин настойчиво повторил вопрос.

— Он умер, Наванга, — глухо сказал старик. — Он плохо умер, старый охотник Катаргын. Он был стар, не мог ходить на охоту. Глаза его потеряли блеск, он не видел даже своей руки. Тогда он позвал старшего сына Катано и велел ему взять сыромятный ремень. Ты сам луораветлан, Наванга. Ты знаешь законы предков, знаешь, как наступает смерть от любящей руки. Все было кончено очень быстро…

Навагин слушал молча. Ни один мускул не дрогнул на его смуглом лице. Только глаза сузились от внутренней боли. Ровным, спокойным голосом он спросил:

— Часто здесь бывает смерть от любящей руки?

— Нет, — оживился старик, — теперь очень редко. Это плохой закон предков. Я тоже старик, но умру своей смертью.

— Зачем умирать? — улыбнулся парень. — Разве тебе плохо живется?

Он обернулся к Навагину и, словно спеша прикрыть недавнее замешательство, заговорил быстро и взволнованно:

— Твой отец умер два года назад. Мы не знали, что он требует смерти от любящей руки. Иначе бы мы помешали: ведь комсомол борется против плохих законов предков. Твой брат плакал: он не хотел душить отца, но старик угрожал ему проклятьем.

— А мать? — перебил Навагин.

— Твоя мать не здесь, — опять заговорил старик. — Она в Энурмыне, на Сердце-Камне. Живет у Катано.

Маленькая больница сияла чистотой. В шести палатах ее стояло по восемь коек. Предшественник Навагина, русский врач Жилкин, неохотно покидал и больницу, и север, и Чукотку. Показывая Навагину больницу, он жаловался:

— Все жена виновата. В прошлом году уехала отсюда и теперь шлет ультимативные телеграммы: либо приезжай в Москву, либо — развод!

Навагин слушал, лишь изредка вставляя в его излияния короткое «да-да». Он наслышался уже не мало хороших отзывов о добряке-враче. Пациенты луораветланы с искренним горем встретили известие об отъезде Жилкина. Их успокаивало только, что новым врачом в больнице будет луораветлан Наванга.

Не менее тяжело переживал свой отъезд и сам Жилкин. Он даже подал заявление о желании остаться на второй срок работы и теперь страдал, не зная, как поступить.

— Вы подумайте, батенька, — дергал он Навагина за рукав пиджака, — могу ли я уехать отсюда? Ведь здание больницы строили по моим указаниям, койки я сам расставлял. Вначале, вместе с больным, вся его семья в палату перла. Рассядутся все на полу, вокруг койки, и хоть караул кричи. Я и строгость напускал, и ногами топал, — не берет! «Гонишь нас, — говорят, — мы и больного возьмем. Не оставим тебе его!» Не верили мне, батенька, боялись, что вред причиню человеку. И приходилось держать их, пока не вылечивался пациент.

Жилкин смущенно улыбался. Маленькие глаза его, серые и ласковые, от волнения покрывались влагой. Навагин смотрел на суетливого и доброго врача и невольно улыбался, представляя, как он «напускает строгость и топает ногами».

— А теперь что? Сами видите, батенька: даже малюток двухлетних кладут в больницу. Ну, что? — наклонился он над смуглой черноглазой девочкой и на родном ей языке добавил: — нравится тебе у нас?

— И-и[12], — ответила малютка, нежно трогая руку врача.

— Чорт, я еще подумаю! — рукавом халата смахнув слезу, сердито выпрямился Жилкин. — Может, пошлю жену к чертям и останусь тут…

На берег моря, провожать врача, вышло почти все население стойбища. Навагин стоял рядом с заведующим культбазой Поповым и с удивлением наблюдал огромную любовь, питаемую луораветланами к их другу-врачу.

— Замечательный человек, — растроганно произнес Попов. — Все равно на Большой земле долго не выдержит. Но проветриться ему надо: устал он у нас за три года…

Навагин стал полным хозяином больницы. Луораветланы перенесли на него любовь и уважение, питаемые к Жилкину. Они доверчиво шли в больницу, терпеливо перенося болезненные перевязки, послушно принимая лекарство.

Навагин сознавал, какая огромная ответственность лежит на нем. Каждая удачная операция, вылеченная болезнь была его победой. Малейшую ошибку его готовы были использовать враги. Из тундры и с северного побережья нередко поступали известия о врачеваниях шаманов, подчас кончавшихся смертью больных. Шаманы видели в больнице своего врага, помеху их владычеству и, не считаясь ни с чем, старались восстановить луораветланов против нее и против врача. Навагин знал: в отдаленных районах Чукотки шаманы еще сильны, и с ними трудно бороться.

На совещаниях в райисполкоме об отдаленных районах говорили с тревогой. В иные места можно было попасть лишь зимой, по санному пути, а в остальное время года шаманы хозяйничали там полновластно.

Все это сильно беспокоило Навагина. Он твердо решил вести беспощадную борьбу с шаманами, не прекращая ее, пока не добьется победы…

Осенью, едва установился санный путь, врач начал объезд районов. С каждым выездом он забирался все дальше и дальше. Новость на Чукотке не задерживается в одном месте, — она летит, точно на быстрой оленьей упряжке. Куда бы ни приезжал врач, его встречали, как давно ожидаемого гостя, усаживая на почетное место в яранге. Луораветланы знали уже о нем и охотно разрешали лечить себя.

В одну из поездок Навагин добрался до Энурмына. В большой яранге его встретил человек, немного похожий на него самого. Навагин узнал в нем старшего брата Катано и, здороваясь, назвал себя. Катано ничем не проявил своей радости. Он первым пролез в полог и громко сообщил:

— Вот приехал мой брат Наванга, он врач в Лаврентии. Мать, ты хотела его видеть.

В пологе Навагина обняла древняя сгорбленная старуха. Она не скрывала своей радости. Громко плача, она жаловалась Навагину, что отец не смог дождаться его.

— Мы думали, ты погиб в чужих землях, — говорила она, гладя сына по лицу. — Мы не ждали тебя домой.

Катано съездил в тундру и привез тушу оленя. Он тихонько вызвал Навагина из полога и, положив руки на плечи ему, сказал:

— Ты врач. Ты имеешь огненную воду. Дай!

Вместо ответа Навагин подвел его к своей нарте. Катано добросовестно перещупал весь груз и скорбно причмокнул губами, не найдя спирта.

— Ты плохой врач, — шутливо сказал он.

Еда, чаепитие и беседа затянулись до поздней ночи. В ярангу собралось много гостей. Навагин рассказывал им о Москве, о своей учебе, о работе в Лаврентии. Люди слушали его, не прерывая, лишь изредка выражая переживания короткими возгласами. Но, когда он осторожно, издалека повел разговор о шаманах, в пологе наступила настороженная тишина. В Энурмыне крепка еще была власть шаманов, их боялись и не хотели восстанавливать против себя, Навагин знал, как опасно прямо говорить о лживости шаманов. Неосторожным словом он мог возбудить вражду всех жителей Энурмына, даже брата и матери. Решив на первый раз лишь заронить сомнение, он рассказывал о шаманах смешные истории, тут же сочиняя их.

— А у вас тоже есть шаман? — невзначай спросил он.

Катано ответил утвердительно, он назвал даже имя шамана:

— Это Тайел, он живет в третьей яранге к северу.

Навагин больше не спрашивал ни о чем.

Поздно ночью, когда все крепко уснули, Навагин тихонько окликнул мать. Старуха приподняла со шкуры голову:

— Ну?

— Скажи: правда, что отец умер от любящей руки?

— Да, Наванга. А что?

— Ничего, мать.

Он помолчал. Старуха опять приподнялась и зашептала горячо и быстро:

— Я ждала тебя, Наванга. Давно ждала. Я знала, что ты вернешься. Отец зовет меня в обильную зверем тундру доброго духа. Мне надо умереть, и я знала, что ты вернешься и поможешь мне в этом. Ты поможешь?

Сдерживая волнение, Навагин спросил, откуда она знает о зове отца.

— Мне говорил Тайел, — ответила старуха. — Он камлал добрых духов, и духи позволили ему говорить с Катаргыном. Через него Катаргын передал свою волю. Ты поможешь мне?

— Нет! — вдруг резко ответил Навагин. — Не помогу. Ты не умрешь от любящей руки!

Мать испуганно замерла под своей шкурой. Через минуту Навагин вновь окликнул ее, но не получил ответа.

С Тайелом врач встретился на следующий же день. В соседней яранге лежала больная женщина. Она болела долгое время, и Тайел лечил ее заклинаниями. Но легче больной не становилось. Она быстро худела, ее часто тошнило и мучили схватки сильной боли в животе.

Навагин вошел в ярангу, не ожидая встречи с Тайелом. Он сбивал снег с торбасов, когда услышал глухие удары бубна. В пологе было темно и душно. Маленький жирник скудно освещал его стены, в полутьме Навагин с трудом различил сухую фигуру шамана, ложе и распростертую на нем женщину. Не обращая внимания на шамана, он прошел к жирнику и стал поправлять мох.

— Что ты делаешь? — зло крикнул Тайел.

Жирник вспыхнул ярко и весело, и шаман узнал Навагина.

— Что тебе надо здесь? — придвинулся он к врачу.

Навагин выпрямился и сжал кулаки. Тайел с минуту посмотрел на него и вдруг, пятясь и отплевываясь, выполз из полога. Снаружи он громко крикнул больной:

— Не давай ему лечить себя! Он продался танги-танам и сам стал врагом луораветланов. Тебя и его накажут духи!

Женщине все было безразлично. Болезнь измучила ее, жизнь казалась ей ненужной тяготой. Навагин тщательно осмотрел ее и дал лекарство. Через час он снова зашел к больной. Она сидела на своем ложе и благодарно смотрела на врача. Рядом с ней, на корточках, сидел ее муж. Он радостно улыбнулся и крепко пожал Навагину руку.

— Легче тебе? — спросил Навагин у больной.

— О, да!

— Эти порошки пей три раза в день. Ты поправишься, но гони вон шамана. У тебя очень больной живот.

В пологе брата Навагина встретили враждебно. Мать не забыла его ночного отказа. Брат успел поговорить с Тайелом, он знал о встрече у постели больной. Невестка злобно фыркнула и вышла наружу. Сухость не испугала врача. Он молча собрал свои вещи, запряг собак и, весело крикнув: «Прощайте», — уехал домой.

Навагин позднее еще несколько раз приезжал в Энурмын. Больная поправилась и теперь сама уговаривала луораветланов лечиться у врача. Люди охотно слушались ее. Только старики продолжали чуждаться Навагина. Шаман молчал и избегал встреч с ним.

В Лаврентии, сидя у Попова, Навагин рассказал ему о своей стычке с шаманом. Оба весело хохотали над трусливостью Тайела и хвалили женщину, восставшую против духов.

— Ее зовут Ниманга. Она стала главной моей помощницей в Энурмыне, — говорил Навагин. — Она смело выступает против Тайела и всех больных агитирует ездить ко мне в Лаврентий. Ее муж сначала боялся шамана, но, видя, что меня не берут заклинания, перешел на мою сторону…

…Так шло время до весны.

Весеннее солнце, теплое и ласковое, быстро растопляло снега. Голубой снег с каждым днем оседал все ниже. Под снегом, словно живые, журчали ручейки. В бездонной голубизне неба замелькали первые чайки. Они резкими взмахами крыльев резали воздух и кричали тревожно, пронзительно и оживленно. В тундре песцы запели песни любви. Олени вздрагивали от собственной тени и внюхивались в запахи важенок.

Санный путь рушился на глазах. Весна шла бурно, быстро и весело, заливая оснеженную землю яркими потоками солнечных лучей.

Вместе с весной приближались белые ночи.

В Энурмыне почти никто не заметил отъезда Ниманги. Только Тайел, встретив ее мужа, спросил, почему он позволил женщине одной, в бездорожье, уехать из стойбища.

— Она уехала недалеко, — ответил тот. — Через восемь лун она вернется в мою ярангу.

Шаман почти успокоился, услышав это, «Даже лучше, — подумал он. — Ниманга ничего не будет знать и ничего не скажет Наванге».

А смелая Ниманга в это время нещадно гнала по тундре собачью упряжку. Она не боялась, что весть о ее поездке дойдет до Энурмына: в распутицу никто без нужды не совершает переездов даже между ближайшими стойбищами. Она то помогала собакам вытаскивать нарты из мокрого снега, то с трепетом вслушивалась в страшное потрескивание льда под полозьями, когда нарта с разгона проскакивала по хрупкому уже покрову рек. Иногда ей чудилось, будто сзади, в вечерних сумерках, за нартой гонятся злые духи. В ужасе замирая, она готова была раскаяться в своей смелости, но воспоминание о бесстрашном Наванге, его приказе следить за шаманом, возвращало ей бодрость и мужество.

Во встречных стойбищах Ниманга, бросая измученных собак, чуть не силой доставала новых. И с каждым днем залив Лаврентия приближался к ней все больше.

…А в Энурмыне все заранее было подготовлено к совершению древнего обряда предков. Тайел рассчитал верно: в распутицу никто не сможет помешать! Катано ходил мрачный, задумчивый. Он пробовал уговаривать мать, но та отвечала строго, сурово, и сын не решался отказать ей в предсмертной воле.

Наконец долгожданный день наступил. В полог Катано сошлись все близкие луораветланы стойбища. Старуха, в новой одежде, вышла из яранги — проститься с родной тундрой. Она долго смотрела на тундру, на сопки и на оледенелое море. Потом вошла в полог. Люди торжественно сидели у стен, молча посасывая трубки. Старуха села на почетное место, у жирника. Она строго и прямо смотрела перед собой безжизненными глаза, и Катано опустился рядом с ней, нервно перебирая пальцами длинный, мягкий ремешок.

Тайел наклонился к старухе. Что-то нашептывая, он мягкой шкуркой песца обвязал ей горло. Медленно, покачиваясь, он заплясал на одном месте, изредка ударяя в бубен. Запел заклинания, все ускоряя ритм пляски. Тишина в пологе стала тугой, напряженной, как тетива лука. Ее нарушали лишь заунывная песня шамана да глухие, тревожные удары бубна.

— Духи, добрые духи народа луораветланов! — пел шаман. — К вам, в ваши обильные тундры идет жена Катаргына. Слышишь ли ты меня, храбрый охотник Катаргын? Рад ли ты встрече с женой? Тундра, обильная тучным зверем, тундра, где бродят бессчетные стада оленей, ты будешь богатой родиной Катаргына и старой его жены. Духи, добрые духи вечного счастья! Слышите вы…

И вдруг шаман умолк. Он напряженно вытянулся, на миг замер и потом громко и зло выругался, нарушив торжественность обряда. Люди зашевелились. Теперь все ясно услышали приближавшийся к яранге рокот мотора.

Один за другим люди выскочили из полога. Ярко сиял весенний день, и после мрака яранги у всех слипались глаза. Последними вышли Тайел и все еще сосредоточенная старуха. Глаза ее попрежнему были безжизненны и неподвижны.

Катано первый увидел в небе стальную птицу, кругами скользившую над стойбищем. Он дико запрыгал на одном месте, громко и радостно крича:

— Самолет! Самолет!..

За ним и другие увидели гидроплан. Молча, как зачарованные, смотрели они на него. А самолет, сделав еще круг, сбросил маленькую черную точку, и улетел на восток. Точка быстро росла, приближаясь к земле, но вдруг над ней вспыхнул дымок и разметнулся большим белым облаком. Падение приостановилось, и люди увидели человека, спускающегося с неба. Подавляя страх, луораветланы бросились к месту, куда опустился небесный гость: они впервые видели парашютиста. У яранги остались лишь старуха и шаман.

Когда Навагин смял парашют, он увидел вокруг себя тесное кольцо энурмынцев. Врач приземлился на околице стойбища, у последней яранги. Он улыбнулся, здороваясь с луораветланами.

Возле яранги Катано стояла только старуха-мать. Широко раскрытыми, полными ужаса глазами смотрела она на приближающегося Навагина. Он подошел, ласково погладил седую голову матери и снял с ее шеи мягкую шкурку.

— Не надо, мама, — нежно сказал он, — не надо умирать. Поживи со мной. Я хочу, чтобы ты дождалась внуков.

Глаза старухи сузились, стали мягче. Обняв сына, она припала к его груди и заплакала громко и радостно. Сын нежно гладил ее по голове, нашептывал ласковое и успокаивающее. Подошел Катано. Он тронул мать за рукав камлейки и тихо оказал:

— Не умирай, мама. Тебе хорошо будет с нами. Скоро моя жена родит тебе внука. А Наванге нужно еще сосватать жену…

Женщина выпрямилась, посмотрела на сыновей:

— Я не умру, если вы не хотите моей смерти, — сказала она. — Я нарушу закон предков. Слышишь, Тайел?

Но шаман не ответил, его не было в толпе луораветланов. Люди медленно направились к его яранге. Сыновья бережно, под руки вели седую мать. За ними, торжественные и строгие, точно на суд, шли луораветланы.

Тайела нашли в яранге. Он не успел пролезть в полог: смерть застигла его на пороге. Он лежал, оскалив желтые прокуренные зубы и разбросав руки с судорожно скрюченными пальцами. Навагин нагнулся к нему, пощупал пульс.

— Подлое сердце лгуна не выдержало, — поднимаясь, сказал он. — Тайел умер от разрыва сердца, он испугался не духа, а людей.

Старуха пристально посмотрела в лицо Тайела. Потом отвернулась и пошла к выходу из яранги.

…Вечером, встретив мужа Ниманги, Навагин тихонько шепнул:

— Жди жену, когда стает снег. Ей хорошо в Лаврентии. Она придет к тебе по летней дороге…