Вначале Кутук и сам не знал, почему он ушел из колхоза. Много дней спустя он пробовал думать об этом, доискиваясь причины, но так и не нашел ее. Колхоз организовался ранней весной, когда ночи только еще начали отступление к северу, позволяя хмурым и снежным дням часа на два заливать тундру пасмурным серым светом. Настоящая, дружная весна, когда бурно тают снега, и льды уходят на север, в погоню за долгой зимней ночью, — эта промысловая весна была далеко. И все же охотники стойбища Ныкирак проявляли сильное беспокойство. Собираясь в ярангах, они все чаще произносили незнакомое слово «колхоз» и поднимали неистовые споры. Это началось, когда в стойбище появился инструктор райисполкома Зорев: тогда, сидя вместе с другими луораветланами, Кутук внимательно слушал рассказы приезжего об артельной охоте на зверя.

В то время Кутук охотно соглашался вступить в колхоз. Он переговорил с семьей, и жена и дети одобрили его решение. Он радовался нарастающим дням и от темна до темна работал вместе с луораветланами. Обычно охотники начинают готовиться к промыслу, когда снег уже тает на сопках. Но в эту весну, по совету Зорева, они стали чинить байдары в дни, еще полные зимних морозов.

Луораветланы работали дружно. Их радовали перспективы обильного промысла, радовали новизна работы и то, что хоть теперь Кутук стал обыкновенным человеком. А это последнее было большим событием для жителей стойбища Ныкирак.

Стойбище было маленькое — лишь шесть яранг. Оно лежало далеко за полярным кругом, в трехстах километрах западнее мыса Рыркарпия[13]. На сотню километров вокруг не было человеческого жилья. Охотники очень редко выезжали в далекие соседние поселения. Еще реже в Ныкирак приезжали гости.

Ныкирак известен был своей бедностью. В нем имелось лишь восемнадцать взрослых мужчин-охотников, но зато женщин, детей и стариков — свыше пятидесяти человек. Море не баловало луораветланов добычей, и люди жили под вечной угрозой голода. Голод, особенно в очень морозные зимы, был частым гостем Ныкирака. Старики помнили страшные годы, когда до весны доживали лишь десять-пятнадцать наиболее сильных луораветланов.

— Тогда поедали все, — рассказывали старики, — мясные запасы, собак и шкуры с байдар и пологов. А когда нечего было есть, мы ложились на голую землю в ярангах и ждали смерти.

Лишь в последние годы призрак голодной смерти совсем покинул Ныкирак, покинул все побережье Чукотки. Если промысел мало давал добычи, на Рыркарпий, на рацию[14] русских уезжали упряжки охотников. Они привозили оттуда и мясо, и чай, и муку. За продукты охотники расплачивались шкурками песцов, медведей и морского зверя. Если пушнины не было, фактория рации давала продукты в долг.

И опять старики, прожевывая вкусные белые хлебцы «кау-кау», рассказывали молодежи о голоде прежних лет:

— Раньше голод по зимам терпели все луораветланы нашей земли. Мы питались только мясом, а зверя трудно убить. Тогда каждый жил для себя: соседи очень мало могли помогать друг другу. Русские и американцы на зиму уезжали к себе, в теплые земли. Им нужны были только шкурки, людей они не жалели. Но и на шкурки мы не могли накупить у них много: они мало платили даже за голубого песца. Поэтому голод был частым гостем в наших ярангах. А теперь на Чукотке нет русских, американцев и луораветланов. Есть люди — большевики, и все люди — одна семья. Разве может в семье быть голод, когда у отца или матери есть еда, а у других нет? Отец или мать всегда поделятся пищей со своим семейством, и голода быть не может. Так и в нашей земле теперь: мы живем одной семьей, и семья наша дружная и богатая…

…Кутук справедливо считался лучшим охотником стойбища Ныкирак. Он много плавал на американских китобойных парусниках, где выучился метко стрелять даже по движущимся мишеням. От американцев он вывез умение говорить по-английски, пристрастие к жевательному табаку и безудержную смелость. На маленькой байдаре он один уходил далеко в море на разведку зверя. Долго плавая среди дрейфующих льдин, он почти всегда возвращался в стойбище во главе стад моржей или тюленей. Плавать в открытое море, подобно Кутуку, не решался никто. Море было привычным лишь у берегов. Дальше, за горизонтом, оно таило коварство, ужас и гибель. Но Кутук словно не сознавал этого. Удивляя луораветланов, он один, без собак уходил в темные зимние ночи и возвращался с огромной шкурой медведя. В яранге его, кроме жены, было четверо ребятишек, но большая семья не пугала Кутука: он вдоволь заготовлял мяса для своей семьи и часть добычи отдавал менее удачливым соседям.

Луораветланы считали Кутука странным и непонятным. Миролюбивые, веселые и приветливые, они любили поговорить в долгие зимние вечера, в преданиях и сказках коротая пурговые часы. Они говорили: «На севере нельзя быть одному и скучать — умрешь». Но никогда в разговоры охотников не вмешивался Кутук: высокий и костлявый, с широкими, сильными плечами, с продолговатым суровым лицом, он был нелюдим, молчалив и замкнут. Люди избегали пристального пронизывающего взгляда его черных, чуть прищуренных глаз. Они с опаской посматривали на смуглое лицо его и на сердитую морщину между бровями, в гневе становившуюся черной.

Люди боялись страшной силы его, однажды на весеннем празднике убедившись в чудовищной хватке длинных рук Кутука. Тогда люди долго уговаривали его выступить на борьбу с кем-либо, но Кутук отказывался, порываясь уйти в ярангу. Он принял вызов самого сильного в стойбище луораветлана — молодого охотника Ры, когда тот насмешливо крикнул:

— Кутук не боится медведей, но робеет перед ребенком!

Кутук сбросил кухлянку, выплюнул неразлучную табачную жвачку и медленно, странно улыбаясь, подошел к Ры. Он обнял его за пояс, приподнял и осторожно положил на снег. Все с тою же странной улыбкой, он опять надел кухлянку и ушел в ярангу. А Ры, с лицом, посеревшим, как пепел, лежал на снегу и тяжело, со стоном и хрипом дышал. Люди стояли, охваченные ужасом, и молча смотрели, как Ры плевался густыми комками крови.

Позднее луораветланы еще раз увидели силу и смелость Кутука. Однажды напротив стойбища, у берега, остановилась американская шхуна. Американцы сошли на берег и предложили охотникам менять песцовые шкурки на водку. Люди обрадовались водке и бросились за пушниной. Но из яранги вышел Кутук:

— Меняйте на порох, на ружья и муку, — сказал он. — Водку брать не позволю.

Люди испуганно согласились, и ни одной капли водки не попало на берег. Кутук не менял ничего, он лишь наблюдал за торговлей. Американцы решили отомстить ему. На другой день на берег съехали четыре матроса. Они направились к яранге Кутука, но хозяина не оказалось дома: он ушел на охоту. Американцы смеялись, обзывая Кутука трусом. К товарищам присоединилось еще шестеро матросов, они разошлись по ярангам и начали приставать к женщинам, выгоняя из пологов их мужей.

В это время в стойбище вернулся Кутук. Дети встретили его возле яранги и с плачем жаловались на матроса, выгнавшего их из полога. Кутук пролез в ярангу. Через минуту он появился вновь, высоко над собой неся дико кричавшего американца. Опять, странно оскалив ровные белые зубы, улыбалось его лицо. Подойдя к берегу, он легко, словно щепку, бросил матроса в ледяную воду и, не оглядываясь, направился к стойбищу. На крик товарища выбежали американцы из других яранг. Закатывая рукава, они бросились на Кутука. Кутук остановился, поджидая их.

Драка длилась не более десяти минут. Не выдержав, четверо американцев бросились к берегу, к шлюпке. Остальные лежали на снегу, выплевывая зубы и кровь. Кутук не преследовал беглецов. Улыбаясь, он ладонью стер кровь со своих губ и медленно ушел в ярангу. Американцы подобрали товарищей и быстро уехали на шхуну. К утру море было чисто: шхуна покинула опасную стоянку, где хозяйничал страшный боксер.

…И по тундре, от Чауна до Уэллена, о Кутуке пошли россказни. Говорили, будто в нем сидит дух моржа, будто все духи тундры подвластны его слову. Рассказывали, что он знает язык зверей, и звери слушаются его.

В Ныкираке давно не было шамана. Луораветланы посовещались и решили просить Кутука стать шаманом их стойбища. Кутук выслушал их и, подняв входную шкуру своего полога, сказал:

— Посмотрите, у меня даже бубна нет. Я не умею шаманить и шаманом быть не хочу.

Немного позднее в Ныкирак приехал с восточного берега знаменитый шаман Этыргын. Он хотел повидать Кутука, но тот не пустил его в свою ярангу. Узнав, что Этыргын шаманит в соседней яранге, Кутук пришел туда и, как собаку, грубо выгнал его. Он сам запряг в нарту собак шамана и, пихнув в нее перепуганного Этыргына, сказал:

— Убирайся, и чтобы лапы вожака твоей упряжки никогда не смели пятнать снег ближе, чем в трех сутках перехода до нашего стойбища. Передай всем шаманам: если они приедут в Ныкирак, их нарты обратно уйдут пустыми.

Повернувшись к луораветланам, в молчаливом ужасе наблюдавшим за величайшим кощунством, Кутук отчетливо и спокойно сказал:

— У нас в стойбище не было дармоеда и не будет его. Если вам хочется выть и стучать в бубен, можете это делать. Но ни одному шаману я не позволю селиться в Ныкираке и забивать ваши головы глупыми сказками о духах. Духов выдумали шаманы, и пусть они держатся дальше от стойбища. Шаманам и духам я задам так же, как задал американцам.

После этого люди еще больше стали бояться Кутука, Они стороной обходили его ярангу и избегали встреч с ним. Но Кутук держался попрежнему спокойно со всеми, он ничем больше не проявлял своего превосходства, и постепенно люди успокоились. Они не замечали презрения к себе в гордости Кутука.

Так шло время до тех пор, пока в стойбище приехал Зорев и впервые заговорил о колхозе.

Колхоз организовался быстро. Луораветланы объединили крупные байдары, гарпуны и песцовые пасти. Когда в конце Лая у берегов начал трескаться лед, на припае стояли три большие байдары, совсем готовые к промыслу. Старики поочередно дежурили на вершине скалистого мыса, высматривая, не отгонит ли ветер от берегов толстые зимние льды.

Люди нетерпеливо ждали зверя. Только Кутук молча и спокойно прохаживался вокруг байдар, в сотый раз проверяя прочность шкур, покрывающих их корпуса. Луораветланы хотели выбрать его председателем колхоза, но Кутук отказался:

— Начнется промысел, — говорил он, — мы выберем председателем того, кто в первый же день убьет больше зверя.

Незадолго до промысла в стойбище приехал гонец из Рыркарпия. Он сообщил, что фактория выделила для колхоза подвесной мотор. Надо было успеть до распутицы привезти его в Ныкирак. Луораветланы очень обрадовались: мотор облегчал работу на байдаре, он освобождал от гребли трех зверобоев и значительно убыстрял маневренность суденышка. Кроме Кутука, управлять мотором мог молодой охотник Ры, после памятного своего поражения с восхищением смотревший на Кутука и старавшийся во всем походить на него.

За мотором колхозники послали Кутука. Он выехал вместе с гонцом и на четвертые сутки, утром, приехал к высоким отрогам Рыркарпия. Дорога была трудная: бурно таяли снега, и собаки совсем изнемогли даже с пустой нартой.

В Рыркарпии Кутук задержался на две недели. Он в первый же день внимательно осмотрел мотор. Мотор был новенький, он поблескивал смазкой и отполированным металлом. Кутук любовался им, нежно поглаживая большой шершавой рукой медные лопасти винта. Налюбовавшись, он бережно, как ребенка, взял мотор и осторожно снес его к берегу моря. Выбрав одну из байдар, он подвесил мотор и запустил его. На берегу, одобрительно наблюдая за испытанием мотора, столпились луораветланы и работники фактории. Они внимательно следили за смелыми поворотами байдары, за резкими, уверенными, полными силы движениями охотника.

Байдара быстро неслась по голубой глади лагуны. Кутук менял скорости и хода, прислушиваясь к мерному стуку мотора. Он круто поворачивал руль, и байдара, словно живая, бросалась из стороны в сторону. Он собирался уже повернуть к берегу, как вдруг мотор зачихал, закашлял и умолк.

К берегу Кутук подошел на веслах: он так и не смог запустить мотора. Опять осторожно и бережно он снял его с байдары и отнес в факторию.

— Чинить надо, — по-русски сказал он, опуская мотор на прилавок.

…Починка затянулась на десять дней: пришлось вытачивать новый вал. Кутук ждал, наблюдая за работой токаря. Он терпеливо молчал, но с каждым днем становился все более хмурым. И, когда новая проба мотора показала прекрасные качества его, Кутук почти не обрадовался возможности ехать домой.

Он вышел за поселок, в тундру. Над тундрой пласталось бездонное голубое небо. На нем, словно подвешенное, стояло ослепительно-белое солнце. Тундра лежала бесконечная и ровная, лишь на горизонте вздымаясь к небу пологими спинами синих сопок. На небо, на яркое солнце больно было смотреть. Тундра приподнялась над землей густой порослью осоки, алыми колокольчиками полярных маков и темнокрасными островками ползучей камнеломки. Яркий и пестрый, ковер цветов своей красотой невольно радовал взгляд. Но Кутук не замечал этого; он вглядывался в тундру, отыскивая на ней хоть маленькие белые пятнышки. Он искал снега, по которому смогла бы пройти нарта. Снега не было. Вокруг буйствовало торопливое и короткое полярное лето.

Кутук тяжело вздохнул и перевел взгляд на берег моря. Берег был желто-коричневый, и возле него не виднелось ни кусочка припая. Вдоль берега, набегая на отмели, пенились белые барашки волн. Море лежало чистое и голубое, на нем не было ни одной льдинки. Лишь кое-где, в нескольких метрах от берега, на мелях стояли высокие льдины-стамухи, и острые грани их, точно драгоценные камни, искрились на солнце.

Кутук вернулся в факторию. Утром, собрав собак, он уложил на нарту завернутый в шкуры мотор и по красно-зеленому покрову тундры двинулся к стойбищу.

Только на двенадцатый день добрался Кутук до стойбища. За дорогу он сильно похудел. Провалившиеся глаза его, окруженные огромными синими кругами, стали еще более страшными. В стойбище он вошел, неся мотор на спине. За ним, в отдалении, медленно брела упряжка. Луораветланы с трудом узнали в худых, пошатывающихся под пустой нартой собаках упряжку Кутука, лишь месяц назад бывшую лучшей в стойбище. Кутук медленно прошел к берегу, осторожно сложил на песок свою ношу и, бросив короткое приветствие, ушел в ярангу.

Жена долго, подробно рассказывала ему о новостях стойбища. Он слушал, поглаживая прильнувших к груди ребятишек, и лишь изредка прерывал рассказ жены короткими вопросами.

— Охотники давно бьют зверя, — рассказывала жена. — Зверя набито много, и мясом заполняют под ряд все ямы[15]. Завтра очередь дойдет до нашей. Еще несколько дней, и промысел будет закончен.

— Почему нашу яму хотят загружать последней?

— Тебя не было. Ну, и яранга наша последняя в стойбище. А что? Председателем выбрали Ры, он в первый день убил больше всех других.

— Хорошо работали охотники? — опять перебил Кутук.

— Хорошо. Мы много мяса будем иметь в эту зиму.

Больше Кутук не спрашивал ни о чем. Не прерывая, он слушал рассказ жены, напряженно обдумывая что-то свое. Женщина заметила, что он почти не понимает ее слов, и умолкла. Готовя постель, она расстилала оленьи шкуры. Кутук лег и продолжал думать, покуривая трубку. А когда рядом легла жена, он твердо сказал:

— В стойбище много мяса будет, и это хорошо. Но мои дети будут есть только то мясо, которое я сам принесу в ярангу.

…Утром он заявил Ры, что выходит из колхоза. Он и сам не знал, почему сделал это. То ли было обидно, что не он, а другой стал во главе колхоза. То ли гордость взяла свое, и он не захотел итти в колхоз к самому окончанию промысла. Или, быть может, он рассердился, что его мясную яму решили набить последней… Он не знал, но решения изменить не хотел, несмотря на просьбы охотников.

Ры болезненно переживал уход Кутука из колхоза. Превозмогая невольный трепет, он зашел к нему в ярангу и предложил Кутуку стать председателем. Охотник молча выслушал гостя, он улыбался, и сейчас эта улыбка не испугала Ры: улыбка была простой, ласковой и открытой, — так улыбаются детям и друзьям. Кутук впервые много говорил сам, и беседа их затянулась до нового круга незаходящего солнца по голубому летнему небу. Ры ушел успокоенный, почти поверив Кутуку, что осенью он снова вступите колхоз. Председатель отправился к морю и долго бродил по берегу, обдумывая ночную беседу. Он начал немного понимать странную обособленность Кутука и радовался, что Кутук с ним первым был откровенен. Ры почувствовал новый прилив привязанности, даже нежности к замкнутому силачу. Он искал его дружбы и верил, что найдет ее.

— Он хороший, — шептал Ры, — он очень хороший. Но как трудно ему побороть свою силу и гордость, как трудно открыть луораветланам глубокую, честную свою душу!

Ры жалел Кутука и не знал, как помочь ему.

На следующий день Кутук исчез, приказав жене передать колхозникам:

— Кутук не хочет бить вашего зверя. Он ушел из стойбища за добычей. Он взял с собой маленькую байдарку.

Внезапный уход его не удивил охотников. Они привыкли к странностям односельчанина. Только Ры загрустил, видя, что Кутук не изменил своего решения.

Дни и ночи стояли светлые и неделимые. Дни и ночи сливались в сплошной день. День тянулся долго и незаметно. Мясные ямы загружались мясом, и только жена Кутука не позволила класть мяса в свою яму. Она ждала, когда Кутук вернется в Ныкирак.

Он приехал ночью — осторожно и тихо. Осторожно и тихо он перенес в свою яму добычу — две больших, уже разделанных туши моржа и четыре тушки тюленей. Жена пробовала уговорить его не ездить больше, но Кутук ласково успокоил ее и снова исчез. Незаходящее солнце щедро грело тундру. Даже обычные летом туманы сейчас не клубились над морем и стойбищем. Колхозники, спеша закончить промысел, едва отдохнув, снова выезжали в море.

Однажды утром, отправляясь на промысел, люди подошли к байдарам и в ужасе окаменели. У большой байдары, где, поблескивая на солнце, висел мотор, все борта оказались пробитыми острым моржовым клыком. Байдара была совсем испорчена. Вокруг нее на песке виднелись пятна крови. Люди тихо подошли к байдаре, но вдруг изнутри ее донесся мучительный стон.

Осторожно и молча, люди вынули из байдары избитого, покрытого кровавыми струпьями и подтеками человека. Человек был чужой, — маленький и толстый. Он сам поспешил назвать себя:

— Я Тинь-Тинь, — простонал он. — Вы должны меня знать, я чаучу.

Только теперь колхозники узнали в избитом богатейшего оленевода Чукотки. Он всегда кочевал по тундре, очень редко приезжая в прибрежные стойбища. Кулак Тинь-Тинь был богат и могуч, его боялись все чаучу тундры.

И вдруг этот Тинь-Тинь, избитый и жалкий, оказался в испорченной кем-то байдаре. От неожиданности многие испугались: колхозники давно не покидали стойбища и не знали новостей тундры.

Но Тинь-Тинь отлежался, напился горячей нерпичьей крови и обрел способность говорить. Вокруг него собралось все население стойбища. Люди ждали его слов, объяснения странного случая.

— У меня погибли все олени, на стадо напал мор, — плаксиво начал Тинь-Тинь. — А вот в тундре беднота и батраки организовали колхоз, и у них олени не дохнут. Разве правильно это?

— Правильно, — выступил Ры, — Но откуда ты взялся в байдаре?

— Это Кутук! — взвизгнул Тинь-Тинь. — Он почти убил меня и оставил мне жизнь для того, чтобы я рассказал вам правду. И я расскажу ее, иначе он поймает меня и убьет совсем.

Люди сдвинулись еще плотнее. Кулак сидел на песке, спиной прислонясь к байдаре, и злое морщинистое лицо его еще больше морщилось от острых приступов боли. Успокоившись, он продолжал:

— У меня подохли олени в начале весны, и я стал бедняком. Я пошел на берег, в стойбище Пнопельхен, и попросил принять меня в колхоз. Меня приняли, но перед самым промыслом я моржовым клыком испортил колхозные байдары и убежал на запад. Я мстил и духам, и людям за падеж своего стада: почему не дохнут олени колхоза? Я добрался до мыса Рыркарпия и на рации русских работал истопником. Но недавно туда приехали чаучу и узнали меня. Они знали, что я изломал байдары в Пнопельхене, и все рассказали начальнику рации. Я бежал, спасаясь от суда: ведь меня хотели судить. Мне всегда удавалось спасаться, — он зло усмехнулся, — всегда, до встречи с Кутуком. Я хотел излить свою месть на чаучу и на береговых. Я достал на рации немного смертельного порошка, — русские зовут его «яд», — и посыпал на ягель на оленьем пастбище у западных камней. Там подохло от этого много оленей. Удирая оттуда, я добрался до вашего стойбища. Было тихо: вы все спали. Я украл из одной яранги моржовый клык и пошел к байдарам. Эти дыры на байдаре — от моего клыка: я хотел испортить ваши лодки и мотор. Но вот здесь я попал на Кутука…

— Берегитесь его, в нем живет злой дух! — вдруг неистово завыл Тинь-Тинь.

— Ну-ну, брось! — грозно наклонился к кулаку Ры. — Ты говори всю правду, как велел Кутук.

— Я и буду, — безнадежно поник головой Тинь-Тинь. — Я ломал байдару, когда Кутук пришел с моря. Я заметил его у берега: он работал веслом бесшумно и быстро, и байдара его неслась, словно рыба. Было поздно бежать, и я спрятался у мотора. Но Кутук имеет глаза волка: он еще с моря заметил меня. Он поднял меня, как ребенка. Забив мне в рот кусок шкуры, чтобы я не кричал, он начал меня бить. Он избил меня всего, от макушки до пят. И наверно убил бы, не придумай оставить мне жизнь, чтоб я сам рассказал вам всю правду. Он медведь, он страшный умка. Я боюсь его и проклинаю его могущество.

— А он? — усмехнулся Ры.

— Он? — не понял Тинь-Тинь. — Он ничего не боится: ни медведя, ни белых американцев, ни духов. Потому что, я знаю: в нем живет злой дух…

…В тот же день, переставив мотор на другую байдару, двое охотников увезли Тинь-Тиня на рацию Рыркарпия. Остальные луораветланы продолжали промысел. Кутука не было: избив кулака, он наскоро сложил в свою яму привезенную добычу и в ту же ночь уплыл в море.

Наконец промысел был закончен. Мяса в стойбище набралось очень много: не только люди, но и собаки были обеспечены до новой весны.

Однажды в солнечное утро охотники решили в последний раз выехать в море. Они выехали рано и в поисках зверя поплыли на запад вдоль берега. Охотиться приходилось в море, выискивать плывущие стада моржей и, окружая их, прямо в воде, бить зверей. В эту пору года морж очень жирен, он тонет не скоро после смерти. Искусство охоты заключалось в том, чтоб, убив зверя, прибуксировать его к берегу и уже на берегу заняться разделкой туши.

На больших байдарах плыли лучшие стрелки. Обойдя стадо с двух сторон и держась поодаль от него, они меткими пулями поражали моржей. Моржи свирепели, они бросались к байдарам, но люди, не подпуская их, либо убегали, либо пристреливали. Большие байдары держались за стадом. С них все время сухо пощелкивали выстрелы винчестеров. Сзади шли маленькие байдары. Они подходили, к убитым моржам и, заарканив их, тянули к берегу.

Морж очень силен и смел. Раненый, он в слепой ярости не боится ничего. Стрелять приходилось наверняка, попадая в маленький глаз моржа: пуля не пробивает толстого черепа зверя или толстого сала на его теле. Единственное уязвимое место в огромной туше моржа — это маленький свирепый глаз. Охотники били залпами, наповал, иначе и байдаре, и людям грозила гибель: раненый зверь нырял под воду, плыл под хрупкое днище байдары и тяжелой, каменно-твердой головой бил в байдару, ломая ее на куски. А потом, когда люди, барахтаясь, падали в воду, он клыками увечил их, оглашая извечную тишину торжествующим хриплым ревом.

Много случаев гибели охотников помнят хмурые, молчаливые берега Страны голубых просторов.

Но колхозники стойбища Ныкирак весь промысел провели удачно. В это утро, убив четырех огромных самцов, они забуксировали их и поплыли обратно к стойбищу. Впереди шла моторная байдара, на буксире ведя гребные. Сзади, на длинных веревках, волочились туши моржей.

Люди отдыхали. Полулежа, они курили трубки и вспоминали подробности промыслов. Всем нравилась дружная артельная охота. Мертвая зыбь чуть покачивала суда. На севере горизонт был блестяще-белым: где-то там, теперь уж недалеко, двигались зимние льды. В воздухе чувствовалось дыхание близкой зимы. Даже цветочный покров тундры начал заметно вянуть. Солнце ниже плавало над землей, по вечерам спускаясь к самой воде. Близился конец лета и за ним — осень.

— Собака! — вдруг крикнул один из колхозников. — Собака на берегу!

Все повернулись к берегу. Там, у самой воды, прыгала большая черная собака. Ры сразу узнал ее и, направляя байдару к берегу, крикнул:

— Это вожак упряжки Кутука. Кутук взял его, уезжая из стойбища.

Когда байдары близко подошли к берегу, пес бросился в воду и поплыл к ним. Он громко скулил и, не даваясь в руки, поворачивал к берегу. Ры, а за ним еще трое спрыгнули на берег. Ры велел остальным колхозникам плыть с добычей в стойбище, а оттуда моторной байдаре скорее возвращаться обратно, держась возле берега. Вместе с тремя колхозниками он бросился за собакой, спешившей вперед.

Собака быстро бежала по берегу, и люди едва поспевали за ней. Ры понял, что с Кутуком случилось несчастье. Поджидая их, пес останавливался и нетерпеливо выл. Скоро берег свернул направо, узкой бухтой вдаваясь в материк. Еще издали Ры увидел в конце бухты, на песчаной отмели, перевернутую вверх днищем байдару и рядом с ней, в воде, два черных предмета. Он понял все и, почти обгоняя собаку, понесся вперед.

Дно байдары усеивали огромные дыры. Ры лишь мельком взглянул на нее и бросился к Кутуку, наполовину погруженному в воду. Подоспели другие охотники. Они осторожно вынесли Кутука на сухое место. В воде лежал огромный седоусый морж. Морж был мертв, из шеи его торчала большая рукоятка ножа. Ры тихонько сказал:

— Он не сразу убил моржа, и морж перевернул байдару. Они в воде продолжали борьбу, и здесь Кутук добил моржа своим ножом. Но жив ли Кутук?

Раздев охотника, колхозники осмотрели его раны. Собака повизгивала и рычала, скаля на моржа волчьи зубы. Кутук лежал неподвижно, тело его было холодное, как у мертвеца. Смуглое лицо его стало серым, а морщина между бровей потемнела, словно от гнева. Левая нога его сильно опухла. В трех местах на ней зияли глубокие рваные раны. Черная рана была в правом боку, левая рука, переломленная у плеча, свисала неестественно в сторону.

Крепко перевязав раны, колхозники начали растирать тело Кутука. Скоро кожа порозовела, и чуть заметно вздрогнули брови:

— Жив! — радостно крикнул Ры. — Трите сильнее!..

…Когда в бухточку, тарахтя мотором, вошла большая байдара, Кутук приоткрыл глаза. Он по очереди посмотрел на охотников и опять потерял сознание. Но теперь Ры не боялся:

— Будет жить, — говорил он, — Кутук очень крепкий, он перенесет эти раны.

Лишь спустя семь дней Кутук пришел в себя. Ры, почти бессменно дежуривший у ложа больного, вначале испугался, что он опять потеряет сознание. Но Кутук долго смотрел на него, а потом закрыл глаза и стал дышать ровно и спокойно.

— Спит, — понял Ры и, улегшись рядом с больным, тотчас уснул впервые за эти опасные, напряженные семь дней.

Вечером в ярангу собрались все охотники стойбища. Жена Кутука подняла переднюю шкуру полога, и теперь даже самые дальние в яранге могли видеть больного. Кутук, полулежа, опирался здоровым боком на мягкий сверток шкур. Он смотрел на своих односельчан и молча улыбался. Но эта улыбка никого не пугала: она была ласковой, открытой и нежной, — так улыбаются детям и друзьям.

Ры сидел рядом, держа в руках здоровую руку Кутука. Он уже второй раз видел на его лице эту теплую, мягкую улыбку и понимал, что теперь Кутук видит друзей во всех луораветланах стойбища. И от этого Ры было радостно и легко.

— Кутук, — произнес он. — Ты тяжело болен, но не пугайся близкой зимы. Ты можешь спокойно набираться сил: мясная яма у твоей яранги наполнена лучшим мясом. Твои дети всю зиму будут иметь пищу. Ты поправляйся, Кутук, и на осенний праздник я снова вызову тебя на борьбу, — смеясь, закончил он.

Кутук благодарно улыбался. На ресницах его блеснули предательские слезинки и, не удержавшись там, упали на грудь, в яранге висела радостная, но напряженная тишина, и, когда Кутук тихо и слабо заговорил, голос его услышали все луораветланы:

— Ры! И тебе, и всем охотникам спасибо за вашу дружбу и заботу. Я поправлюсь и к осеннему празднику буду здоров… И тогда я попрошу принять меня в колхоз.

— Ты и так уже принят! — вскрикнуло разом несколько охотников. — Ты такой же колхозник, как мы.

— Хорошо. Я теперь буду такой же, как вы. Еще раз спасибо за вашу дружбу. А тебя, — повернулся он к Ры, — а тебя я опять брошу на снег, друг. Я научу тебя хитростям борьбы и покажу, как тогда я побил американцев. Это называется бокс…