Привязав к жерди собачью упряжку, Тэнэро бросился к яранге. Рывком подняв входную шкуру полога, он крикнул:

— Уликай дома?

Старая Укуга сердито взглянула на пришельца и не-спеша проговорила:

— У моря Уликай.

Тэнэро круто повернулся, выбежал из яранги и большими скачками понесся но косогору. У моря копошились люди. «Байдару чинят», — догадался Тэнэро. Матово-желтое лицо его болезненно перекосилось от нетерпения и тревоги. Он зло выдергивал из снега вязнувшие ноги и тяжело дышал. На половине косогора он споткнулся и клубком покатился под уклон к морю.

— Уликай! — хрипло выкрикнул он, встав у подножья косогора, — Уликай, я к тебе…

— Тэнэро! — удивленно закричали луораветланы.

Глядя на пришельца, облепленного мокрым снегом, они хохотали, хлопая друг друга по спинам и скаля желтые прокуренные зубы.

— Чего приехал? — спросил Уликай, шагнув к Тэнэро.

— Тут не скажу, — стрельнув взглядом в хохочущих, буркнул Тэнэро.

— Тут все свои, колхозники. Говори.

— Большая беда у нас, — неестественно громко крикнул пришелец: — чаучу поехали в тундру за оленями… Резать хотят…

— Как резать? Кто хочет резать? — схватив Тэнэро за ворот кухлянки, холодно, точно шипя, выдавил Уликай.

Люди разом посуровели, умолкли, мохнатым кольцом окружив Тэнэро и Уликая. Пришелец, с трудом переводя дыхание, спешил объяснить страшную весть:

— Все хотят резать… Рыркай велел. Говорит: скоро будет мор олений.

— Рыркай? — удивился Уликай. — Почему шаман в тундре очутился?

Тэнэро растерянно пожал плечами.

— Кто знает? Рыркай приехал утром, велел собрать всех луораветланов. Шаманил и кричал: духи велят резать оленей, мор будет, стадо падет, и люди падут, если оленей не вырежут… Люди испугались и побежали в тундру за оленями…

— Где резать хотят? — спросил Уликай, — в тундре?

— Нет, Рыркай велел гнать оленей в кочевье.

— Идем в стойбище! — крикнул Уликай и бросился к косогору.

За ним побежали остальные. В стойбище стали быстро ловить и запрягать собак.

…Стрелами вылетели упряжки из стойбища. Собаки, взвизгивая под ударами кнутов, неслись, словно не касаясь лапами снега. Каюры крепко держались за луки нарт и остервенело гнали псов. За нартой Тэнэро, не отставая, мчалась упряжка Уликая. Сзади, гуськом, держались еще четыре нарты.

День угасал; небо серело, и лишь на западе, словно огромная пасть неведомого зверя, скалился красный закат. Вспыхнули первые робкие звездочки. С каждой минутой сгущались сумерки.

До кочевья оленеводов оставалось немного. Каюры все так же бешено гнали собак, но с приближением к стойбищу их стало охватывать беспокойство.

— Опоздаем, — бормотал Уликай, — порежут оленей, порежут…

Собаки передней упряжки дико рванули вперед, оглашая тундру исступленным хриплым лаем. Захлебываясь и подвывая, ответили им остальные.

— Кровь чуют! — понял Уликай, напрягая зрение.

Впереди, точно болотные кочки в покрытой ягелем тундре, торчали верхушки яранг. Через минуту упряжки врезались в плотную стену оленьего стада. Олени пугливо бросились в стороны.

В средине стада толпились люди, жестикулируя и крича. Они даже не заметили приезда нежданных гостей. Уликай широкими плечами растолкал крайних. Те расступались, не глядя на него.

В центре, у входа в ярангу, горел небольшой костер. Свет его слабыми бликами скользил по почерневшему от крови снегу, по нерпичьим торбасам луораветланов, образующих плотный круг. На снегу, судорожно дергая стройными ногами, лежала важенка[11]. Живот ее вздымался огромным холмом, а из разорванного ножом горла с хлюпаньем хлестала кровь.

— Тащи! — выпрямился человек, стоявший над важенкой. — Давай другого!

К важенке бросились люди, накинули ей на задние ноги аркан и быстро потащили из круга. Другие, крича, волокли к костру упиравшегося оленя.

Человек, отдавший распоряжение, торопил их, размахивая окровавленным ножом. Приезжие узнали в нем шамана.

— Рыркай! — крикнул Уликай и шагнул к костру.

Шаман, пьяный от крови и радости победителя, непонимающе взглянул на пришельца. Глаза его были хмельными, свет костра отражался в них зелеными хищными огоньками. Но в следующее мгновение глаза потускнели:

— Уликай, — испуганно прошептал шаман, отступая на шаг. — Ты зачем приехал?

Рыркай осунулся и опустил глаза под упорным взглядом Уликая. С него разом слетели и возбуждение и решимость. Шаман пугливо оглядывался, как бы ища сочувствия и защиты у сгрудившихся кругом людей.

— Я в гости приехал, в колхоз, — веско, разделяя слова, ответил Уликай. — А ты зачем здесь?

Шаман молчал. Отходя от Уликая, он сжимал в руке кож. С кончика лезвия ножа падали яркие от костра капельки крови.

Из толпы выпрыгнул седой старик Тынако и задорно спросил Уликая:

— А тебе зачем знать?

— Мне? Мне все надо знать, — спокойно и твердо ответил Уликай, искоса поглядывая на шамана.

Тот сжал нож и кинулся к нему. Над головой блеснуло лезвие, но Уликай цепко, на лету схватил липкую от крови руку шамана, с силой повернул ее и резко рванул на себя. Напряженная тишина огласилась диким нечеловеческим криком. Рыркай упал, прижимая к телу вывихнутую руку. Луораветланы заволновались. Руки людей привычно потянулись к поясам, где висят острые и быстрые на расправу ножи. Шаман хрипел и плевался, выкрикивая заклинания.

«Убьют», — подумал Уликай.

Он быстро нагнулся, схватил пригоршню окровавленного, пропитанного оленьей мочой снега и набил им полный рот шамана. Рыркай вскочил, отплевываясь и стирая с лица снег.

— Не вкусно? — засмеялся Уликай.

Шаман плевался обильно и густо, по щекам его текли слезы. Вместе с Уликаем засмеялись его спутники, засмеялись и чаучу, забывшие о ножах.

Тэнэро созвал всех колхозников в свою ярангу. Люди вплотную набились в большой полог председателя, покуривая трубки.

У жирника сели береговые. Широкоплечий Уликай на голову возвышался над остальными. У выхода, окруженный плотным кольцом стариков, понуро сидел Рыркай, придерживая у груди, как ребенка, вывихнутую руку. Он жался в угол, стараясь укрыться от насмешливых взглядов береговых.

Колхозники тревожно шептались, поглядывая на молчаливых гостей. Осторожно пробираясь среди чаучу, к Уликаю подошел Тэнэро.

— Начнем? — усаживаясь, шепнул он.

Уликай утвердительно кивнул головой.

— К нам приехал Уликай, председатель колхоза береговых, — начал Тэнэро. — Скоро будет весна, береговые ладят байдары к весеннему промыслу. Уликай просит оленей им дать, а они, когда промысел кончат, жиром отдадут.

— Завтра много мяса будет, дадим, — проговорил кто-то.

Уликай желтым пальцем поправил огонек в жирнике и тихо проговорил:

— Ваш председатель правду сказал. Нам нужно мясо. Вы оленей режете. Мяса мы много возьмем — людям, собакам. На берегу два новых колхоза есть, им тоже мясо нужно. Можете дать?

— Ладно, — загалдели чаучу, — дадим! Сколько надо?

— Много просить буду. Сколько дадите?

Сдерживаемый шопот усиливался. Нарастал гул голосов. Уликай подмигнул Тэнэро.

Рыркай быстро наклонился к уху Тынако и возбужденно зашептал что-то. Старик махнул рукой:

— Пусть много берут, все равно падеж будет.

— Хорошо, — хитровато подтвердил Тэнэро и чуть приподнялся, садясь на корточки, — дадим, много дадим, как Тынако говорит. Нам оленей не надо: дохнуть будут.

И он продолжал:

— Шаман говорит: «Мор будет, олени подохнут». Мы так сделаем: у нас девять сотен оленей. Уликай своему колхозу просит две сотни, колхозу Инчоу — две и Пнопельхенскому — две. Шесть сотен просят береговые. А у нас останется три, — закончил Тэнэро, поднимая руку с тремя растопыренными пальцами.

— На чем возить будете так много? — удивленно развел руками Тынако.

— Мы не будем возить, — возразил Уликай, — утром погоним оленей к берегу, в стойбище зарежем.

Шаман заволновался. Он горячо шептал на ухо то одному, то другому старику, но те отмалчивались, боясь пропустить интересный разговор.

— Дадим шесть сотен? — громко спросил Тэнэро.

— Подожди! — строго перебил Уликай. — Мало шести сотен. Отдайте мне все стадо: у Сердце-Камня чаучу недавно сошлись в новый колхоз, у них мало оленей, и мы отдадим им остальные три сотни.

— Нельзя! — вскочил Рыркай. Высокий и костлявый, он нелепо размахивал здоровой рукой и обильно брызгал слюной из круглого толстогубого рта. — Нельзя! Духи явились мне ночью, велели сказать чаучу, чтоб резали всех оленей. С юга идет страшный мор, он скосит все стада в нашей тундре и будет косить людей, как оленей.

Рыркай спешил выкрикнуть больше пугающих слов. Он с каждой фразой повышал голос, и говор его переходил в сплошной заунывный вой.

Уликай рассмеялся нарочито громко и крикнул, перекрывая шаманий вой:

— Опять захотел снега с мочой, Рыркай? Сейчас принесу, накормлю, если хочешь…

Взрыв веселого хохота береговых покрыл последние слова их вожака.

Шаман осекся и, кривя губы в жалкую гримасу, почти прошептал:

— Подохнут олени, все подохнут!..

— Не подохнут у нас, — сердито оборвал Уликай и, обращаясь к чаучу, продолжал: — Вы боитесь, что подохнут олени, хотите резать их. Вас мало, не съедите девять сотен. И мясо попортится. Оставьте сотню себе, остальных мы утром погоним к берегу.

— Сотню? — переспросил Тынако. — Мало сотни: съедим, а потом что?

— А потом что? — закричали в толпе. — Какие мы чаучу без оленей?!

В углу, у входной шкуры, послышалась возня. В полог пахнуло холодом из приоткрытого выхода, в который нырнул человек.

— Рыркай ушел, — сказал один из стариков.

— Куда? — закричали кругом. — Позови его!

Старик вышел. Люди, ожидая шамана, умолкли, задумались. Многие закурили, изредка перебрасываясь скупыми, негромкими фразами. Рыркай не возвращался. За тонкими стенами полога послышался собачий лай, потом скрипнул снег под полозьями невидимой нарты. В полог вернулся старик и, моргая веками глаз, подавленно заговорил:

— Рыркай уехал. Ругал чаучу, ругал Уликая, грозил мор наслать на оленей.

Уликай усмехнулся.

— Что же ты не остановил его?

— Я говорил: останься, но он уехал.

— Ладно, — прервал Тэнэро, — без него обойдемся… Так как же, будем давать оленей? — спросил он, помолчав.

Чаучу не отвечали, пряча друг от друга глаза.

— А плохо одной рукой собаками править, — задумчиво проговорил Уликай. — Тут ему и духи не помогут, как не помогли меня убить. С одной рукой не каюр…

— Берите завтра оленей, Уликай! — решительно проговорил Тэнэро.

— А мы как? — донеслось из дальнего угла.

— Переходите на берег, на промысел, — предложил с улыбкой Уликай. — Только в колхоз мы вас не примем: трусы вы, шамана боитесь. Таких нам не надо.

— На берег! — удивились люди. — На берег не пойдем, мы — чаучу.

— Какие же вы чаучу, если оленей порежете? Без оленей — не чаучу. Шамана боитесь, а он сам вас боится, от вас удрал.

— Не будем резать! — вдруг закричал Тынако, и седая голова его затряслась, точно ее дергали за невидимую ниточку. — Отдать оленей, а самим голодать? Тэнэро, ты председатель, скажи, что не дадим оленей. Чего эти люди пристали к нам?

Подавляя улыбку, Тэнэро встал, чтобы скрыть от колхозников радостный блеск своих глаз. Он помолчал, выжидая, пока утихнет гул встревоженных голосов. Потом строго, словно делая выговор Уликаю, заговорил:

— Мы не дадим оленей. И резать не будем. Рыркай не запугает нас.

— Совсем не дадите? — притворно забеспокоился Уликай.

— Пусть люди скажут, — садясь на место, ответил Тэнэро.

— Десять дадим, — рассудительно сказал Тынако, — больше нельзя.

— Мало десять, — возразил Тэнэро, — можно и двадцать дать, да скажем спасибо, что помогли нам спасти стадо.

…Полог быстро опустел. Чаучу спешили уйти, боясь, что береговые передумают и запросят больше.